Когда они вышли к Отшибу, их северо-западный курс занесло правее, и он стал по-настоящему северным. Здесь их дорога – Мондриан переулков, заставленных до упора помойками. Ленц идет первым, прокладывает путь. Каждую женщину в пределах поля зрения окидывает томным взглядом. Теперь их вектор в основном С/С-З. Они проходят сквозь душистый выхлоп сушилок из ландромата у Дастин и Содружке. Метрополия Бостона, Массачусетс, по ночам. Лязг и грохот поездов В и С на зеленой ветке, взбирающихся на холм по Содружке. Подзаборная пьянь сидя привалилась спиной к чумазым стенам, словно внимательно рассматривая свои колени, и даже дымок их дыхания бесцветный. Сложное шипение автобусных тормозов. Под фарами машин вытягиваются рваные тени. Из спальных районов Отшиба доносится латиноамериканская музыка, сплетаясь с джазовым 5/4 из бумбокса от Фини-Парка, а подложкой – зловещая эктоплазма какой-то гавайской мелодии, которая играет как будто одновременно и очень громко, и далеко-далеко. От цитровых полинезийских вибраций лицо Брюса Грина расползается в плоской маске психической боли, которую он даже не чувствует, а потом музыка стихает. Ленц спрашивает Грина, каково это – целый день работать со льдом в «Леже Тайм Айс», а потом сам предполагает, каково должно быть, по-любому, когда вокруг толченый лед, и всяческие кубики льда в бледно-голубых целлофановых пакетах, закрытых скрепками, а не закрутками, и сухой лед в деревянных лоханках парит белым дымом, и еще всяческие валуны промышленного льда в пахучих опилках, ледяные валуны ростом с человека с искажениями внутри, похожими на вмерзшие белые лица, – белое пламя внутренних трещин. Всяческие ножи, колуны и реально здоровые щипцы, красные костяшки и окна в изморози, и тонкий горький запах холодильника, и вокруг всяческие сопливые поляки в клетчатых пальто и папахах, – кто постарше, те с хроническим креном от долгих лет таскания льда.
Они хрустят по переливчатым осколкам, которые Ленц идентифицирует как выбитую лобовуху. Ленц делится чувствами по поводу того, как из-за трех бывших мужей, хищных адвокатов и шефа-кондитера, который воспользовался ее сдобной зависимостью, чтобы извратить завещание в свою пользу, и пребывания Ленца из-за бюрократических препонов в камере ИЦН в Квинси и в шаткой правомочной позиции завещание лопнувшей миссис Л. выкинуло сына на мороз, выживать на одной городской смекалке, тогда как бывшие мужья и патисьеры развалились на пляжной мебели в Ривьере, обмахиваясь валютой высокого номинала, из-за чего, говорит Ленц, у него куча внутренних проблем, с которыми он борется, типа, на ежедневной основе; оставляя паузы для Грина, чтобы тот вставлял междометия. Куртка Грина скрипит с каждым вдохом. Лобовуха рассыпана в переулке, где пожарные лестницы завешены чем-то вроде мокрого замерзшего брезента. Забитые помойки, стальные двери без ручек и тускло-черный цвет налета грязи. В конце переулка торчит рыло автобуса на холостом ходу.
