Стоит отметить, что стандартная точка зрения юных эташников на самоубийство доктора Дж. О. Инканденцы объясняет смерть через микроволновку как раз подобной ангедонией. Наверное, потому что ангедония часто ассоциируется с кризисами, которые переживают крайне целеустремленные люди, к определенному возрасту достигшие всего, о чем они мечтали, или даже больше. Кризис типа «какой-во-всем-этомсмысл» американцев среднего возраста. На самом деле вовсе не это на самом деле сгубило Инканденцу. На самом деле предположение, что он достиг всех целей и обнаружил, будто достижение не привнесло в бытие смысла или удовольствия, больше говорит о самих студентах ЭТА, чем об отце Орина и Хэла: все еще под большим впечатлением от делинтоподобных философий морковки перед носом тренеров из родных городов, чем от парадоксальной школы Штитта/Инканденцы/Лайла, юные спортсмены, которые не могут не измерять всю свою ценность положением в рейтинге, воспринимают идею, что по достижении целей попрежнему обнаруживаешь гложущее чувство никчемности, как такую психологическую буку, ей еще можно оправдать, почему по дороге на утренние тренировки они останавливаются понюхать цветы вдоль дорожек ЭТА. Идея, что достижение не дает автоматически внутренней ценности, для них, в их возрасте, все еще абстракция, примерно как перспектива собственной смерти – «Кай смертен» и т. д. В глубине души Граалем они по-прежнему представляют соревновательную морковку. Если они говорят об ангедонии, то скорее по традиции. Ну не забывайте, они все же по большей части дети. Только послушайте любые разговоры до-16 в душевой или в очереди в столовой: «Привет, ты как?» – «На этой неделе восьмой, вот как». Так и поклоняются морковке. За возможным исключением измученного Ламонта Чу, все они еще живут иллюзией, что второй четырнадцатилетний в континентальном рейтинге чувствует себя ровно вдвое ценней, чем 4-й по континенту.
Иллюзия – не иллюзия, а живется так неплохо. Пусть даже недолго. Вполне возможно, что маленькие дети в ЭТА с низким рейтингом пропорционально счастливей детей с высоким рейтингом, ведь мы-то (в основном уже не дети) знаем: похоже, человека куда более заряжает хотеть что-либо. А может, это только инверсия все той же иллюзии.
Хэл Инканденца, хоть он пока даже приблизительного представления не имеет, зачем его отец на самом деле засунул голову в специально подготовленную микроволновку в Год Шоколадного Батончика «Дав», в целом уверен, что не из-за стандартной американской ангедонии. Сам Хэл не переживал каких-либо полноценных эмоций уровня «буря во внутреннем мире» с самого детства; «жизнерадостность» и «ценность» для него не более чем некоторые параметры в отвлеченных уравнениях, он умеет ими манипулировать, умеет убедить всех – кроме себя, – что он правда там, внутри своей оболочки, и правда человек, – а на самом деле он еще более робот, чем Джон Уэйн. В чем ему среди прочего трудно с Маман – Аврил Инканденца уверена, будто знает его как человека изнутри и снаружи, причем с богатым внутренним миром, а на самом деле, как знает Хэл, внутри него и нет ничего. Его Маман Аврил слышит внутри него собственное эхо, вот и думает, что слышит его самого, отчего Хэл в последнее время чувствует то единственное, что действительно чувствует максимально: он одинок.
