Из-за двери 310 – комнаты Ингерсолла и Пенна – доносится едва слышный резиновый скрип, как когда ходят на костылях. В 311 орут «А у него стояк! А у него стояк!» Третий этаж преимущественно для мальчиков младше четырнадцати. Ковер в коридоре заляпан эктоплазматическими пятнами, простенки между дверями завешаны постерами, на которых профессиональные игроки рекламируют спортинвентарь. Мэтсу Уиландеру на старом постере «Донней» кто-то пририсовал усы, бородку и клыки, а лик Гилберта Трефферта осквернен антиканадскими ругательствами. На двери Отиса Господа рядом с табличкой с его именем надпись «лазарет». Такая же рядом с именем на табличке на двери Пенна. Из комнаты Бика, Кита и Вирджилио доносится утешающий голос и чей-то плач, и Марио подавляет желание постучать. Дверь Ламонта Чу по соседству целиком заклеена снимками матчей из журналов. Марио подается назад, чтобы заснять дверь, когда из ванной комнаты в этом конце коридора выходит Ламонт Чу с мокрыми волосами, в махровом халате и вьетнамках, буквально припеваючи.
– Марио!
Марио снимает, как приближается Чу – его икры безволосые и мускулистые, с каждым шагом на плечи капает вода с волос.
– Ламонт Чу!
– Что происходит?
– Ничего не происходит!
Чу встает в пределах расстояния разговора. Он ненамного выше Марио. Дальше по коридору открывается дверь, появляется голова, осматривается и снова исчезает.
– Ну. – Чу расправляет плечи и смотрит в камеру на макушке Марио. – Хочешь, чтобы я сказал что-нибудь для потомков?
– Конечно!
– Что мне сказать?
– Все что хочешь!
Чу приосанивается, примеряет пронзительный взгляд. Марио проверяет экспонометр на ремне, педалью сокращает фокусное расстояние и чуть наклоняет объектив камеры, прямо на Чу, «Болекс» издает звуки шуршания настроек.
Чу по-прежнему просто стоит.
– Не могу придумать, что сказать.
– У меня тоже так всегда бывает.
– Как только твое предложение стало официальным, у меня мозг отключился напрочь.
– Бывает.
– В голове только статические помехи.
– Понимаю тебя.
Они стоят и молчат, механизм камеры тихо жужжит.
– Я вижу, ты только из душа, – говорит Марио.
– Общался внизу со старым добрым Лайлом.
– Лайл замечательный!
– Хотел там же и в душ заскочить, но, сам знаешь, запах.
– Поговорить со старым добрым Лайлом всегда здорово.
– Вот и я пришел сюда.
– Все, что ты говоришь, очень интересно.
Ламонт Чу секунду смотрит на Марио, который улыбается и, уверен Ламонт, с трудом сдерживается, чтобы не закивать, – но нужно ровно держать «Болекс».
– Я там – я рассказывал Лайлу о нашем эсхатоновом побоище, что нет надежной инфы, ходят противоречивые слухи, что во всем обвиняют Киттенплан и кого-то из Старших товарищей. Про дисциплинарные наказания Товарищей.
– Лайл – потрясающий человек, ему можно довериться, – говорит Марио, изо всех сил стараясь не кивать.
– Голова Господа и нога Пенна, сломанный нос Потлера. Что будет с Инкстером?
– Ты ведешь себя совершенно естественно. Очень хорошо.
– Я тебя спрашиваю, не говорил тебе Хэл, что с ним собираются делать, обвиняет ли его Тэвис? Пемулис и Киттенплан – это я понимаю, но у меня в голове не укладывается, чтобы наказали Сбита или твоего брата. Всю игру они занимались исключительно очевидением. Товарищ Киттенплан – Сподек, а ее вообще не было.
– Тебе будет приятно знать, что я все-все записываю.
Теперь Чу смотрит на Марио, что для Марио выглядит странно, потому что он смотрит на Чу через видоискатель, из объектива, а значит, когда Чу смотрит ниже объектива на Марио, Марио кажется, что тот смотрит куда-то на грудь Марио.
– Марио, я спрашиваю, Хэл тебе не сказал, что с ними собираются делать?
– Ты это рассказываешь или спрашиваешь?
– Спрашиваю.
Через «рыбий глаз» камеры лицо Чу выглядит слегка овальным и выпуклым, выдающимся.
– А тогда можно использовать то, что ты говоришь, для документального фильма, который меня попросили снять?
– Господи, Марио, да делай что хочешь. Я просто говорю, что меня совесть мучает из-за Хэла и Трельча. А Сбит во время самого побоища, кажется, вообще не приходил в сознание.
– Должен тебе сказать, по-моему, мы поймали в кадре самого настоящего Ламонта Чу.
– Марио, забудь про камеру, я тут стою весь мокрый и спрашиваю тебя, какое у Хэла впечатление от разговора с Тэвисом, не делился ли он впечатлениями? Ван Влек за обедом сказал, что вчера видел, как Пемулиса и Хэла из кабинета Тэвиса вывел за уши уролог из Ассоциации. Ван Влек сказал, что лицо у Хэла было цвета Каопектата.
Марио направляет объектив на вьетнамки Чу, чтобы смотреть на Чу поверх видоискателя.
– Ты это рассказываешь или это было?
– Это я тебя спрашиваю, Марио, говорил Хэл, что произошло, или нет.
– Я внимательно слушаю, что ты рассказываешь.
– Так ты спросил, спрашиваю я или нет, и да, я спрашиваю.
Марио наезжает в упор: кожа у Чу какого-то сливочно-зеленого цвета,
ни единого фолликула на виду.
– Ламонт, я потом тебя найду и расскажу все, что Хэл расскажет мне, у нас так замечательно выходит.
– Так значит, ты не говорил с Хэлом?
– Когда?
– Господи, Марио, с тобой иногда как со стенкой.
– Очень хорошо получается!
