Кевин Бэйн продолжает повторять «Пожалуйста, мамочка и папочка, придите, любите и обнимите меня» с каким-то монотонным пафосом. Постепенная интенсификация пришепетывания и сюсюканья в слове «пожалуйста», судя по всему, перформативный призыв Внутреннего Ребенка. Слезы и прочие жидкости льются рекой. Добрые глаза круглого лидера Харва тоже на мокром месте, остекленело-голубые. Виолончель из CD-проигрывателя вступает в какое-то полуджазовое пиццикато, которое звучит контрапунктом с настроением комнаты. Хэл все ловит носом жаркий мерзко-слащавый цибетиновый запашок, означающий, что у кого-то поблизости под носками проблемы со стопой атлета. Плюс озадачивает тот факт, что в 32А нет окон, учитывая дымчато-коричневое остекление, которое Хэл видел снаружи куба КЦР. Бородка мужчины, который ест йогурт, аккуратная и прямоугольная, и ее сложно запачкать. Сзади и по бокам волосы Кевина Бэйна разделились на острые вспотевшие пряди, из-за духоты в комнате и эмоций Ребенка.
В младенчестве и детстве Хэла на постоянной основе обнимали, нянчили и громко убеждали, что его любят, и ему кажется, что он мог бы сказать Внутреннему Ребенку К. Бэйна, что если тебя обнимают и говорят, что любят, то это еще не значит автоматически, что ты станешь эмоционально цельным или свободным от Веществ. Хэл обнаруживает, что, скорее, завидует человеку, которому будто бы есть чем объяснить свою жизненную жопу, вроде родителей, на которых можно свалить что угодно. Даже Пемулис не винил своего покойного отца мистера Пемулиса, которого, судя по всему, тоже сложно было назвать Фредом Макмюрреем [202] среди американских отцов. Правда, Пемулис и не считал, что находится в жопе или несвободен относительно Веществ.
Светловолосый Будда Харв в вязаном свитере теперь нянчит мишку на коленях и спокойно спрашивает Кевина Бэйна, верит ли его Внутренний Ребенок, что мамочка и папочка когда-нибудь появятся у бортика детской кроватки, чтобы удовлетворить его нужду.
– Нет, – очень тихо отвечает Кевин. – Нет, не верит, Харв.
Лидер рассеянно поворачивает обе раскинутые лапки плюшевого мишки то так, то этак, и кажется, словно мишка то ли машет, то ли капитулирует.
– Как думаешь, можно сегодня попросить кого-нибудь из группы обнять и полюбить тебя вместо мамы с папой, Кевин?
Затылок Кевина Бэйна не двигается. Желудочно-кишечный тракт Хэла содрогается от перспективы увидеть суррогатные инфантильные объятия двух взрослых бородатых мужиков в свитерах. Он начинает задаваться вопросом, почему бы просто не сымитировать страшный приступ кашля и не бежать из КЦР-32А с кулаком у рта.
Харв теперь машет лапками мишки взад-вперед и говорит мультяшным фальцетом, делая вид, что его мишка спрашивает у мишки Кевина Бэйна, не мог бы он (мишка), например, показать на того человека в группе, которого Кевин Бэйн хотел бы попросить обнять, утешить и полюбить его in loco parentis [203]. Хэл тихо сплевывает на стенку кружки и опустошенно размышляет о том, что проехал пятьдесят голодных километров, чтобы послушать, как глобулярный мужик в клетчатых носках притворяется, что его плюшевый мишка разговаривает на латыни, когда, оторвав взгляд от кружки, весь холодеет при виде того, как Кевин Бэйн ерзаньем развернулся на стуле по-турецки и поднял мишку под мышки, как отец младенца на уличной очевозможности или параде, и поворачивает полузадушенного мишку туда-сюда, осматривая комнату, – пока Хэл прикрывает лицо ладонью, притворяясь, будто чешет бровь, и молясь, чтобы его не узнали, – и, наконец, останавливается на том, что пухлая бурая мохнатая беспалая лапка указывает прямо в сторону Хэла. Хэл складывается пополам в только наполовину притворном приступе кашля, параллельно перебирая деревья решений для разных уловок, чтобы сбежать.
