Довольно скоро подбадривающая поддержка вылилась в то, что все в комнате, кроме Харва, Джима и Хэла, скандируют: «Уважай! Уважай!» в том же спортивном мужском ритме мужской поддержки, как «Давай гол!» или «Молодцы!»
Кевин Бэйн вытирает нос рукавом и спрашивает колоссального лидера Харва, что же ему делать, чтобы удовлетворить нужду своего Ребенка, если человек, которого он выбрал для удовлетворения, не идет.
Лидер уже сложил руки на животе и откинулся назад, с улыбкой, сидя по-турецки, помалкивая. Его мишка сидит на горе живота, вытянув перед собой короткие ножки, как обычно медвежата сидят на полке. Хэлу кажется, что О2 в 32А выбирается со зверской скоростью. Не то что на прохладном бризе с овечьим запахом на острове Ассеншн в Южной Атлантике. Мужчины в комнате все еще скандируют «Уважай!»
– Вы хотите сказать, что я должен сам инициативно подойти к Джиму и попросить обнять меня, – говорит Кевин Бэйн, растирая глаза костяшками пальцев.
Лидер ласково улыбается.
– Вместо того чтобы, хотите сказать вы, пассивно звать Джима подойти ко мне, – говорит Кевин Бэйн, чьи слезы практически прекратились и чей пот приобрел липкий блеск истинного пота от страха.
Харв оказывается человеком, который умеет поднимать только одну бровь.
– Нужна истинная смелость, любовь и преданность Внутреннему Ребенку, чтобы рискнуть и инициативно подойти к тому, кто даст то, что требуется В. Р., – тихо говорит он. CD-плеер в какой-то момент переключился на виолончельную инструменталку «I Don't Know (How to Love Him)» [205] из старой оперы, которую Лайл иногда слушал ночами в качалке, одолжив у кого-нибудь плеер. Лайл и Марлон Бэйн были особенно близки, вспоминает Хэл.
Триметр мужской кричалки сократился до негромкого двусложного: «Нужды, Нужды, Нужды, Нужды, Нужды», пока Кевин Бэйн медленно и неуверенно распутывает ноги, поднимается с оранжевого стула и оборачивается к Хэлу и неподвижному мужчине у него за спиной, к этому Джиму. Бэйн начинает медленно двигаться в их сторону тяжелыми шагами мима, изображающего, как идет против ураганного ветра. Хэл воображает, как лениво плывет на спине у Азорских островов, выплевывая прозрачную водичку кетологическим фонтанчиком. Он отклоняется так, что чуть не падает со стула, чтобы оказаться как можно дальше от траектории движения Кевина Бэйна, изучая коричневую суспензию на дне стакана. Его молитва, чтобы регрессированный Кевин Бэйн его не узнал, – первая по-настоящему отчаянная и искренняя молитва Хэла, что он помнит с тех пор, как вырос из детской пижамы-комбинезона.
– Кевин? – мягко окликает Харв от доски. – Это ты должен инициативно двигаться навстречу Джиму или же Ребенок внутри тебя, о нуждах которого мы говорим?
– Нужды, Нужды, Нужды, – скандируют бородатые мужчины, некоторые – ритмично вскидывая наманикюренные кулаки.
Бэйн переводит взгляд между Харвом и Джимом, нерешительно жует палец.
– Разве так Ребенок движется к своей нужде, Кевин? – спрашивает Харв.
– Давай, Кевин! – кричит мужчина с пышной бородой.
– Выпусти Ребенка!
– Пусть идет Ребенок, Кев.
И так самым ярким и полнокровным воспоминанием Хэла о неантинаркотическом Собрании, ради которого он по ошибке проехал пятьдесят километров, захлебываясь слюной, станет старший брат напарника по парным старшего брата Хэла на четвереньках на дакронилом ковре, ползком – с трудом, потому что одна рука прижимала к груди мишку, так что он как будто прихрамывал на пути на трех конечностях к Хэлу и удовлетворителю нужд за его спиной, оставляя коленями параллельные бледные колеи на ковре, болтая головой и глядя вверх и мимо Хэла с лицом, которое не описать словами.
