Когда хлоп-хлоп двери в ванную затихло, я расслышал из-за изгиба коридора тихий голос со странной интонацией. Оказалось, перед окном коридора на стуле из спальни сидел старый добрый Орто Стайс. Сидел лицом к окну. Окно было закрыто, и он прислонился лбом к стеклу, то ли бормоча, то ли напевая себе под нос, очень тихо. Вся нижняя часть окна запотела от его дыхания. Я подошел к нему со спины, прислушался. Ежик на его затылке был бледно-серого цвета акульего брюха, такой короткий, что просвечивала кожа. Я встал более-менее за его стулом. Я не мог расслышать, говорит он или напевает. Он не обернулся, даже когда я погремел зубной щеткой в стакане НАСА. На нем был классический прикид Тьмы: черная толстовка, черные треники с красно-серой шелкографией «ЭТА» на обеих штанинах. Босые ступни стояли на холодном полу. Я стоял прямо у стула, но он так и не обернулся.
– Эт кто тама? – спросил он, глядя прямо перед собой в окно.
– Привет, Орт.
– Хэл. Ты че-то раненько.
Я еще погремел зубной щеткой, обозначая, как пожимаю плечами.
– Ну, знаешь. Проснулся и не спится.
– Что случилось?
– В смысле? – спросил я.
– Голос у тя. Едрён-батон, ты плачешь? Что случилось?
– Я не плачу, Орт, – мой голос был нейтральный и немного озадаченный.
– Ну лады, – Стайс подышал на стекло. Поднял руку, не меняя положения головы, и почесал ежик на затылке. – Встал и не спится. Ну че, буим седни с инасранцами играть али как?
Последние десять дней хуже всего я чувствовал себя рано утром, до рассвета. Есть что-то стихийно-ужасное в дорассветном пробуждении. Над границей дыхания Тьмы окно было прозрачным. Здесь снег не так кружился и колотил в окно, как на восточной стороне здания, зато благодаря отсутствию ветра на подветренной стороне было отлично видно, как плотно валит снег. Как бесконечно опускающийся белый занавес. С восточной стороны небо просветлялось, было более бледного серо-белого оттенка, напоминая ежик Стайса. Я осознал, что из его положения видно только конденсат дыхания, никаких отражений. Я скорчил у него из-за спины несколько гротескных, растянутых, пучеглазых рож. Мне от них стало только хуже.
Я погремел щеткой.
– Ну, если и будем, то не на улице. У западных сеток сугробы до верхней стропы. Придется им поискать помещение.
Стайс подышал.
– Откеда у нас те помещение с трицитью шестью кортами, Инк. Максимум, наверн, двенадцать в клубе «Винчестер». В сраном «Маунт Оберне» их и то восем.
– Им придется развозить нас по разным местам. Это геморрой, но Штитт такое уже проворачивал. Я думаю, настоящая переменная – это успели ли вчера ночью квебекские ребята приземлиться в Логане до того, как его замело.
– Логан, гришь, закроют.
– Но я думаю, если бы они прилетели вчера ночью, мы бы знали. Марио говорил, Фрир и Сбит пристально следили за обновлениями FAA [211] с самого ужина.
– Парни ждут, как бы поиксить тормознутых эносранок, которые даж нох не бреют, штоль?
– Я бы сказал, они застряли в Дорвале. Готов спорить, Ч. Т. как раз сейчас этим занимается. Возможно, за завтраком будет какое-то объявление.
Это было очевидное приглашение для Тьмы быстренько спародировать, как Ч. Т. вслух спрашивает по телефону у квебекского тренера, стоит ли ему, Ч. Т., настаивать, чтобы они садились на чартерный наземный транспорт от Монреаля, или убеждать не рисковать и не ехать через Впадину в такую бурю великодушным, хотя и разочарованным тоном, чтобы квебекский тренер решил, что путешествовать 400 км до Бостона на автобусе в метель – его собственная великодушная идея, полностью открывается Ч. Т., раскрывая всевозможные психостратегии на усмотрение тренера, неистово шурша на заднем фоне телефонного разговора франко-английским словарем. Но Стайс так и сидел, прислонившись лбом к стеклу. Его голые ступни отбивали на полу какой-то ритм. В коридоре был дубак, и большие пальцы у него на ногах слегка посинели. Он резко выдохнул через сложенные губы, отчего толстые щеки слегка захлопали; эту привычку мы звали его конским фырчаньем.
– Ты тут сам с собой разговаривал, или напевал, а?
Повисла тишина.
– Слышал анехдот? – сказал он наконец.
– Давай послушаем.
– Интересно?
– Мне сейчас не помешает хорошее настроение, Тьма, – сказал я.
– И те тоже?
Снова повисла тишина. За закрытыми дверями в разных тональностях рыдали два разных человека. На втором этаже кто-то смыл в туалете. Один из плачущих почти ревел белугой, на каких-то нечеловеческих частотах. Кто из юношей ЭТА это был или за какой дверью за изгибом стены, сказать было невозможно.
Тьма опять почесал затылок, не двигая головой. Его руки едва ли не светились на фоне черных рукавов.
– Пошли, значить, три статистика на утиную охоту, – начал он. Запнулся. – Они тип статистики по профессии.
– Пока что все понимаю.
– И вот они, значить, пошли на уток охотиться, и залегли в грязи в засидке, шоб охотиться, в броднях да шляпах, с крутейшими «Винчестерами» с картечью и тэ дэ. И крякают в такой казу, в который охотники на охоте крякают.
– Манок, – сказал я.
