– Главное, Темныш, береги шею, чтобы избежать инерции. Вылетишь, как пробка из бутылки «Моэта».
– Спасай мою жопу, Инк, а я тебе такую парааномальную шнягу покажу, что ты хорошенько охренеешь, – сказал Стайс, собираясь с силами. – Я о ней ни одной живой душе, токма Лайлу, – и мне эта кооперация уже вот где. Ты воздержишься от сыропалитенных суждений, Инк, я знаю.
– Все будет хорошо, – сказал я. Я встал за Стайсом, наклонился и обхватил его за грудь. Его деревянный стул скрипнул, когда я уперся в него коленкой. Стайс задышал часто-часто. Его паротитные брыли захлопали. Мы почти прижались щеками. Я сказал, что потяну на счет «три». На самом деле я потянул на «два», чтобы он не успел собраться. Я потянул изо всех сил, и после заминки сопротивления Стайс потянулся за мной.
Звук был ужасный. Когда мы дернули его голову, кожа на лбу растянулась. Она тянулась и растягивалась, пока между лбом и стеклом не повисло полметра растянутой лобной кожи. Звук был как от резины из ада. Эпидермис на лбу Стайса так и не отлип, но поднялась и подобралась вся изобильная обвисшая кожа бульдожьего лица Стайса, соединяя его голову с окном. И на секунду я увидел то, что можно считать настоящим лицом Стайса, как выглядели бы его черты, если бы лицо не скрывалось под брылястой рыхлой кожей: когда каждый миллиметр лишней плоти стянулся ко лбу, передо мной мимолетно предстало лицо Стайса после радикальной подтяжки: узкое, точеное и слегка крысиное, озаренное каким-то откровением, уставившееся в окно из-под розового козырька растянутой лишней кожи.
Все это заняло не больше секунды. Всего на мгновение мы замерли, подавшись назад, прислушиваясь к райс-криспивскому [212] потрескиванию, с которым растягивались и лопались пучки коллагена его кожи. Стул стоял на задних ножках. Затем Стайс завизжал от боли: «Восподи божи, вертай взад!» Голубые глаза на втором маленьком лице на долю секунду вытаращились, как у мультяшки. Второй тонкогубый ротик стал круглым пятаком от боли и страха.
– Назад-назад-назад! – вопил Стайс.
Но я не мог просто отпустить, из страха, что эластичная кожа хлопнет Стайса в окно и он пробьет стекло. Я легонько вернул его на место, наблюдая, как передние ножки стула медленно опускаются на пол; и натяжение кожи лба ослабевало, и снова поверх второго, маленького лица Стайса появилось лицо мясистое и круглое, и накрыло его, и мы легонько возвращались, пока единственным признаком ужасного растяжения не осталось всего несколько сантиметров деколлагенизированной кожи лба, свисающей мешком на уровне ресниц.
– Восподи божи, – не мог отдышаться Стайс.
– Ты реально, поистине примерз, Орт.
– Ебать-копать, как же больно-то.
Я с хрустом повращал предплечьем.
– Мы попытаемся отогреть твой лоб, Темныш.
– Я тебя сам счас так огрею, приятель, мало не покажется. Все, буду сидеть тут до весны и точка.
Затем в дверях комнаты Аксфорда прямо над согбенным плечом Стайса показались сперва утренний торчащий вихор Джима Трельча, а затем его лицо и кулак. Стайс был прав. Находиться в чужой комнате даже после Отбоя – нарушение; остаться в чужой комнате на ночь – настолько немыслимо, что даже не упоминается в правилах.
– До новостного центра «Очевидец» дошли сообщения о криках, – сказал Трельч в кулак.
– Трельч, пшел нахуй отседа, – сказал Стайс.
– Не огреть, Орт, а отогреть. Теплой водой. Нагреем стекло. Кипятком. Растворим адгезию. Грелкой. Электрической из кабинета Лоуча, например.
– Дверь Лоуча не вскрывается, – сказал Стайс. – Не буди его в день Фандрайзера.
Трельч протянул кулак.
– Сообщения о пронзительных криках привели нашего корреспондента к месту развивающегося трагического происшествия, и теперь мы попытаемся узнать мнение молодого человека, находящегося в центре событий.
– Слух, Хэл, скажи ему, шоб заткнулся и засунул себе эту руку сам знает куда, не то я за ся не ручаюсь.
– Тьма случайно приложился мокрым лбом к окну, и примерз, и просидел здесь всю ночь, – сказал я Трельчу, игнорируя большой кулак, который он сунул мне под нос. Я сжал плечо Стайса. – Позову Брандта, чтобы он организовал что-нибудь теплое.
Казалось, мы пришли к какому-то негласному соглашению даже не поднимать темы Трельча в комнате Аксфорда или местонахождения Аксфорда. Сложно было сказать, что беспокоило больше: что Аксфорда не было в комнате всю ночь или что Аксфорд там, за распахнутой дверью, а следовательно, Трельч и Аксфорд провели ночь вместе в одиночной комнате ровно с одной кроватью. Казалось, сама вселенная выстроилась так, что стоило хотя бы упомянуть об этом, как нарушишь какой-то негласный закон. Трельч, казалось, даже не замечал атмосферы неуместности или немыслимых возможностей. Трудно было представить, чтобы он так же надоедал, если бы думал, что ему есть что скрывать. Он стоял на цыпочках, выглядывая в окно поверх дыхания Стайса, приложив ладонь к уху, словно прижимал гарнитуру. Тихо присвистнул.
– Плюс теперь в новостной центр приходят сообщения об умопомрачительной метели.
