– И где не надо лежать и созерцать, как под кроватью Койла медленно преет прошлая простыня Койла, – сказал я, слегка поежившись.
– И как раз повалил снег, кароч, в наруже. Где-то в районе 01:00. Я подумал, посижу, позырю чутка снег и успокоюсь, и потом сгоняю за подушками в КО, – он снова почесал краснеющий затылок.
– И пока смотрел на снег, ты, замечтавшись, всего на секунду прислонился лбом к стеклу.
– И усе, каюк. Забыл, что лоб-то потный. Попадалово. Сам себя обломал. Прям как, помнишь, когда Рэйдер с ребзей на прошлый Новый Год подбили Ингерсолла лизнуть стойку для сетки? И вот я встрял, блин, как с языком, Хэл. Токма еще зона прилипания охрененно обширней, чем у Ингерсолла. Он-то всего лишь без кончика языка остался. Инк, где-то в 0230 я попробовал отлепиться, и тут такой, блин. звук. Звук и чуйство, что кожа порвется раньше, чем я отлипну, по-любас. Примерз намертво. А на лобе больше кожи, чем я готов расстаться, дружище, – он говорил почти шепотом.
– Господи, и все это время ты так и сидел.
– Ну, епт, срамота ж. И еще не так припекло, шоб орать. Все думал, если еще припечет – возьму и заору. А потом в 03 ваще перестал чуйствовать лоб.
– Ты просто сидел и ждал, когда кто-нибудь пройдет мимо. Тихо напевал, чтобы не падать духом.
– Я, блин, молился, шоб токма не Пемулис. Бог знает, что этот шлюхин сын учудил бы, пока я беспомощен и неомобилен. И за дверью Трельч храпит во все завертки, со всеми своими сратыми микрофоном, кабелем и амбициями. Я молился, шоб и он не проснулся. И это уж не говоря про сукина сына Фрира.
Я посмотрел на дверь.
– Но это же одиночная комната Аксанутого. С чего вдруг Трельчу спать у Аксанутого?
Орто пожал плечами.
– Просто поверь, что у меня было довольно досужего времени, шоб насобачиться опознавать храпы, Инк.
Я перевел взгляд со Стайса на дверь Аксфорда и обратно.
– Так значит, ты просто сидел, слушал, как спят люди, и смотрел, как расползается и замерзает на окне дыхание? – спросил я. В воображении это казалось поистине невыносимым: как бы я сидел на его месте, примерзнув, задолго до рассвета, один, стыдясь позвать на помощь, мое собственное дыхание затуманивает окно и даже не позволяет отвлечься от ужаса на виды. Я стоял в ужасе, с уважением глядя на мужественное спокойствие Тьмы.
– Были ваще паршивые полчаса, когда еще и верхняя губа тож прилипла, из-за дыхания, когда дыхание замерзло. Но я ее, сволочь, отдышал. Дышал реал быстро и жарко. Чуть, твою мать, до гипервентиляции не дошел. Боялся, что, ежли отключусь, упаду вперед и всем лицом примерзну. Мне и лоба за глаза.
Я поставил стакан НАСА с зубной щеткой на навесную решетку вентиляции. В комнатах решетки были утоплены, в коридорах же выдавались. Кольцевая система отопления ЭТА издавала смазанный гул, который я давным-давно перестал замечать. В Доме ректора отопление до сих пор масляное; всегда грохочет так, будто где-то в подвалах по трубам долбит психопат.
– Темныш, готовься морально, – сказал я. – Я собираюсь тебя отлепить.
Стайс словно меня не слышал. Для человека, окклюзионно прилипшего к замерзшему окну, он был как-то странно задумчив. Он с удвоенной энергией щупал затылок, как делал всегда, когда о чем-то задумывался.
– Ты веришь в эту шнягу, Хэл?
– Шнягу?
– Ну не знаю. Детскую шнягу. Телекинотика. Призраки. Парааномальная шняга.
– Сейчас только пристроюсь за тобой и дерну, и ты свободен, – сказал я.
– Сюда кто-то приходил, – сказал он. – Стоял за спиной где-то час назад. Но токма торчал. А потом он ушел. Или, оно, – он передернулся.
– Будет как пластырь с лодыжки сорвать. Потащим тебя так сильно и быстро, что ты ничего и не почувствуешь.
– У меня что-т перед глазами неприятные воспоминания про кончик языка Ингерсолла, который до весны на стойке Девятки провисел.
– Нет, Темныш, у нас же не ситуация слюна – нулевая температура – металл. Скорее какая-то необъяснимая окклюзионная ловушка. Стекло не поглощает тепло, как металл.
– А хреново окно особым теплом и не отличается, дружище.
– И я не уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду под «паранормальным». Когда я был маленький, верил в вампиров. Иногда сам якобы видел на лестнице призрак своего отца, но, опять же, ближе к концу он видел и черных вдов в своих волосах, и утверждал, что я не разговариваю, хотя я сидел прямо перед ним и говорил. Так что мы все это списали. Орт, наверное, я не знаю, как отношусь к паранормальной шняге.
– А потом, кажется, меня что-то укусило. Прям в темечко, вот сюда, какой-то жук, который как знал, что я беспомощный и не вижу, – Стайс снова стал расчесывать раскрасневшуюся кожу за ухом. Там действительно была какая-то припухлость. Но не на ассоциирующейся с вампирами зоне шеи.
– И старый добрый Марио говорит, что видел паранормальные силуэты, и он не шутит, и Марио не умеет врать, – сказал я. – Так что я не знаю, что думать относительно своей позиции. Субадронные частицы ведут себя довольно призрачно. Наверное, я воздержусь от скоропалительных суждений.
– Ну лады. Значить, хорошо, что эт ты на мя вышел.
