– Так откуда тогда переключение в едином порыве от «Отпустите Квебек с богом, а то всадим ножи канадским ВИПам в ясны очи и разбросаем огромную сдобу по Рю Шербрук в день святого Жана Крестителя» ко внезапно «Отпустите Канаду с богом, а то взорвем все башни ATHSCME, расставим зеркала поперек шоссе США, развесим флаги с флер-де-лисами на американских памятниках, нарушим сигналы «ИнтерЛейса», распишем небо над Буффало канадырскими матюками, перенаправим мусорные катапульты, чтоб они забросали лосиным дерьмом Нью-Хэвен, расстреляем онанских ВИПов на американской земле и едва-едва чуть-чуть не успеем ввести анаэробные токсины в банки с орешками «Плантерс»?
– Но над Коричневым дождем в Нью-Хэвене, надо признать, можно славно хохотнуть.
– Хохот – это хорошо. Мы любим похохотать. Но какой политический мотив у разворота на 180 процентов? Объясни мне. Главное – чтобы звучало трезво и обдуманно.
– Орин, я все пытаюсь примирить твое, несомненно, искренне серьезное отношение к вопросу с тем, что ты ошибся в выборе соавтора по взвешиванию.
– Глав…
– Я привилегированный белый семнадцатилетний американский подросток. Я студент в теннисной академии, которая считает себя профилактической. Я ем, сплю, испражняюсь, подчеркиваю строчки желтыми маркерами и бью по мячам. Я поднимаю, размахиваю и бегаю по улицам широкими кругами. Я настолько аполитичен, насколько возможно. Мне интересно только одно, это от меня и требуется. Я сижу голый с ногой в ведре. Что именно ты надеешься от меня услышать? Я теряюсь, то ли ты хочешь глубокую болтологию, чтобы обеспечить Х со своим объемным Субъектом, то ли ты сам действительно поверил, что это интересно – зачем-то взвешивать мутные мыслительные процессы маргинальных канадцев. Маргинальных кого угодно. А не меняются ли цели у бразильских «Нуэво Контрас»? Noie Storkraft? «Сендеро Луминосо»? Бельгийских ССС? Антиабортных боевых отрядов? «Изз ад-Дин аль-Кассам»? А цели поджигателей ферм пушных зверей из ПЕТА? Иисуса, Джентла и несчастной ЧПк?
– Несчастная ЧП?
– Почему бы трезво не пожать плечами, не припечатать всех словом «психи» и не закончить на этом с чистой совестью? Почему не сказать ей, что ты радикально простой и в чем-то больной молодой человек, который зарабатывает тем, что со всей силы пинает мячи?
– Главное…
– Почему просто не сказать – какая разница? Ведь мы с тобой все равно тут ни при чем. При чем тут человек, которого ты стер со всей ОЗУ. Так почему хоть раз в жизни не сказать гребаную правду?
– Мне сказать правду? Я вру?
– Что, эта аскапартичная журналистка из туалетной подтирки тебе вступительный экзамен устроит про франкофонному экстремизму? Что, гино-вступительный экзамен? Нужно набрать определенный балл, чтобы она согласилась на Х на полу детской подле колыбели? Да кого ты обманываешь? В ком, по-твоему, все дело? Неужели у тебя так все запущено, что не можешь даже по сраному телефону признаться?
– Или что?
– Прости, О. Прошу прощения.
– Ничего. Я знаю, что ты не серьезно.
– Ненавижу выходить из себя.
– Что-то у тебя с голосом, Хэлли. Будто тебе нехорошо.
Хэл ковыряет уголок глаза пальцем.
– От этих зубных приступов чувствую себя героем той литографии Мунка.
– Этот табак тебе всю эмаль проест. Это гадостная гадость. От всей души советую бросить. Сам спроси этого своего Шахта.
Майкл Пемулис медленно приоткрывает дверь Хэла и медленно засовывает голову и одно плечо, молча. Он из душа, но еще весь красный, и правый глаз дергается так, как когда отходишь после двух-трех тенуатинок. На нем фуражка, фальшивые флотские эполеты из позолоченной канители, а в ухе пиратская золотая сережка, которая блестит в одном ритме с пульсом. Засунув голову в едва приоткрытую дверь, он заносит над головой руку так, будто это чужая рука, скорчив пальцы, как когти, и делает вид, будто когти хватают его за волосы на затылке и выволакивают в коридор. С выпученными в притворном ужасе глазами.
Хэл, скрюченный, изучает на пальце вещество из глаза.
– Мы так увлеклись, О., что забыли самый очевидный вариант. Это твой ответ на экзамене, а потом я пойду вытирать лодыжку, – он слышит через приоткрытую дверь, как Пемулис что-то спрашивает у Петрополиса Кана и Стефана Вагенкнехта.
– По-моему, очевидный ответ я с ней уже попробовал, но валяй.
– Пемулис только что сделал первый ход и оставил дверь открытой. Я сижу голый на сквозняке из открытой двери, забыв, возможно, обманчиво очевидный факт, что, сколько там, три четверти заразной северной границы Впадины раскинулись вдоль Квебека.
– Стопудняк.
– Так что ну и что, что формально Оттава не причисляла Впадину к какойлибо конкретной провинции. Какое великое одолжение, да уж. Ведь карта говорит сама за себя. Не считая западных огрызков Нью-Брансуика и ошметка Онтарио, Впадина – сам факт ее существования и ядовитые осадки – проблема Квебека. Целых 750 километров границы вдоль Впадины, со всеми буквально вытекающими, эксклюзивно для Notre Rai Pays.
