В холодные дни она носила серую мужскую шляпу, а в более холодные ночи натягивала на голову синюю вязаную шапочку, и все равно ее потрескавшиеся губы иногда беспомощно дрожали. Длинный узкий нос указывал направление мирового ветра, а зеленые глаза часто суживались, как будто она стояла за штурвалом или первой в линии искателей, ищущих путь вперед. Отправляясь на работу в агентство, она любила надеть шерстяные расклешенные штаны, которые, возможно, были — или не были — одеждой настоящих моряков в какой-нибудь из флотилий мира, высокие сапоги из сафьяновой кожи и лоскутный шутовской жакет из разноцветного шелка, единственную вещь, которую можно было назвать щегольской; Пирс сохранил снимок (в памяти, виртуальный): она накидывает этот наряд, быстрым и практичным способом, как любой надевает одежду и, думая о чем-то другом, просовывает руки в рукава и подтягивает ослабевший воротник; он сохранил это воспоминание, потому что в первый раз увидел в ней универсального человека, воплощением которого она впоследствии стала; это был знак — такой, который он мог прочитать.
Она запретила ему звонить в дом Корвино и вместо этого встречалась с ним в «Песочнице» или без всякого расписания заходила в мотель, когда разъезжала по различным делам агентства. Она могла ворваться к нему и нажать на него, заставив встряхнуться, но потом, когда он присоединялся к ней и они вместе отправлялись куда-нибудь, и он вел себя так, что вызывал ее неодобрение, или (чаще) занимал какую-то позицию, или высказывал точку зрения, которую она считала оскорбительной, неадекватной или глупой, она могла внезапно и твердо удалиться, со скрещенными руками и пылающим взглядом, или стать сумрачной и резкой, не желающей развлекаться, как будто это он навязывался ей и она была вынуждена находиться вместе с ним. Он обнаружил, что их несовместимость успокоительна.
Спустя месяц общения с ней Пирс знал о ее жизни и мнениях, плохих и хороших сделках больше, чем когда-либо знал о Роз Райдер. И он все больше рассказывал ей о себе: и только правду. Они говорили о своих родителях, высчитав, что те расстались в один и тот же год их жизни, но если она осталась дома с отцом, то он был увезен матерью в дальний край и в чужую семью. Он рассказал ей, почему так произошло, хотя тогда он этого не знал, и как, повзрослев, он вновь познакомился с отцом как с совсем другим человеком — каким, вероятно, Аксель был все это время и которого ребенок не мог понять, а тем более не мог догадаться, почему его прогнали.
— Ты любил его. — Казалось, она точно это знала. — Ты бываешь у него?
— Ну. Понимаешь. Он та еще задача. Но он совсем один. И ему нужен кто-то, кто будет слушать его болтовню.
— Да, — сказала она. — Да. — Барни, рубаха-парень, трепач, обаятельный насмешник с неизбывной тоской в сердце, о которой он, возможно, сам не знал; он мог тебя больно задеть, если ты не соблюдал осторожность — сначала она отвечала шуткой на шутку, но уже давно перестала слушать его, потому что слишком хорошо выучила урок. — Мужчина, — сказала она. — Ты не обязан слушать.
— Я мужчина.
Она усмехнулась своей кривозубой улыбкой.
— Ты не очень-то мужчина.
Они осторожно поговорили о предыдущих супругах и любовниках — каждый из них охранял, по разным причинам, границу страны, в которую другой еще не получил визы, — но они поговорили и о своих призрачных детях, без стыда: его от Джулии Розенгартен, которая много лет назад сделала аборт даже раньше, чем было разрешено законом, и ее двое. Один ребенок от ее бывшего мужа, шести месяцев: после того, как она порвала с ним, его напыщенностью и его делами, однажды вечером он вломился в ее квартиру, застал ее одну и силой затащил в постель.
— Он был католик, — сказала она. — Я не сказала ему, что в тот вечер забеременела. И что случилось потом. Но хотела. Просто чтобы он знал.
Он отметил обе эти вещи: что хотела и что не сказала. Было за полночь в «Объятиях Морфея».
— Значит, если вы развелись, — заметил Пирс, — он не был хорошим католиком.
— Он никем хорошим не был, — ответила Ру. — В нем вообще не было ничего хорошего.
— Ты никогда не была католичкой, — сказал он. — Верно?
— Я никогда никем не была, — сказала Ру. — Никаких волшебных помощников. В детстве их никогда не было, а сейчас слишком поздно.
Она приподнялась на локтях и потянулась через Пирса к его сигаретам. Она курила только в таких обстоятельствах и вскоре бросила. Ее бледное тело: как изношенный инструмент, подумал он, каждая часть его ясно показывает, для чего оно долго использовалось: уплотненные подушечки на локтях, сильные сухожилия под коленями, которые удлиняют и укорачивают ноги, и шейные сухожилия, что поворачивают и направляют голову. Она выглядела так, как будто живет вечно.
— На самом деле мне нравились те католики, которых я знала, — сказала она, держа незажженную сигарету. — Рядом с нами жила большая семья, шестеро, что ли, детей. Они были
— Да.
