Бесконечные вещи полностью

Почему поверил? Пирс назвал бы это частью того, что он считает своим природным оптимизмом, уверенностью в том, что дела пойдут как надо и, во всяком случае, преимущество на его стороне; жизнерадостный характер или же доверчивость. А она сказала — потому что знала к тому времени, — что это не так, что, когда он зашел в тупик, это была его собственная форма нигилизма, вызов всему миру и едва ли не желание, чтобы мир захватил его: она годами наблюдала похожие случаи, сказала она.

В любом случае, «кролик» жужжал еще много лет, резвясь среди всех этих «лис», «рысей» — рыжих и обыкновенных[479] — и «баранов», сначала с ним внутри, а потом с ним и с ней в безопасности внутри, вплоть до того дня, когда он сел в машину и переднее сидение провалилось сквозь проржавевший пол, но даже и тогда мотор хотел работать, сильное кроличье сердце не успокаивалось.

Агентство Барни Корвино находилось недалеко от «Объятий Морфея», вниз по шоссе 6A, и Пирс, сидя в плаще за древним столиком для пикников, стоящим позади его флигеля, мог видеть поток машин: старые въезжают, новые — выезжают. Слишком далеко, чтобы различить кого-нибудь, например, Ру, за проведением тест-драйва, когда она им занималась. Создающие тень платаны над его головой были молодыми деревцами, когда это заведение впервые открылось вскоре после рождения Пирса, для туристических домиков они были уже долгожителями и демонстрировали свой возраст; когда пришло лето, золотисто-зеленые тени, которые отбрасывали старые деревья, и шелест листьев побуждали его продолжать платить за аренду. И еще его продолжающаяся беспомощность, или застой, который сейчас казался ему не таким отвратительным, как раньше: вероятно, выздоровление, подумал он, или привычка; просто его прежнее «я», скорее характерная особенность, чем болезнь, черта, которую он мог унаследовать от родителей. Мое «встал и пошел» встало и ушло, обычно говорила о себе Винни.

Винни всегда в этом держала его сторону, и, конечно, он тоже всегда принимал ее сторону, ее роль целомудренного бездействия и изолированности. Ничего удивительного; сначала были она и Пирс, а потом уже все остальные вместе взятые. Она была чем-то вроде полуматери для детей ее брата Сэма, не желая принять полную власть над ними, и это объясняло ту иронию, с которой она делала вид, что воспитывает их, предлагая древние правила поведения или морали таким голосом, который заставлял одновременно отвергать их: Дети, дети, никогда, / Не давайте злости власть. / Ваши маленькие ногти / Не должны вонзиться в глаз[480]. Никогда нельзя было понять, встала она на вашу сторону или делает выговор. Формально у нее не было никакой власти действовать тут или там, и она не могла научить сына, как принять на себя такую власть или признать ее над собой, тут или там; она лишь научила его ехидно насмехаться — как она, вероятно, насмехалась не только над собой и собственной неумелостью, но и над всеми теми, кто был по глупости вовлечен в активное действие. Она аплодировала его скромным успехам, даже не спрашивая, почему они такие скромные; время от времени он возвращался из мира борьбы и действия в ее комнату наверху рядом с комнатой ее брата, потерпев поражение в одной или другой попытке — ожидаемо, смешно, обаятельно, опять не вышло — и она говорила: Ну ладно, отметая все другие возможности, печально и в то же время весело. Ну ладно.

Вроде бы там высокая блондинка с силой захлопнула дверь гигантского седана на стоянке у агентства. Был бы у него бинокль, он сумел бы разглядеть фигуру. И у нее на поводке маленькая собачка? Что это может быть? Он наклонился вперед, как будто хотел стать поближе к этой сцене, и когда кто-то коснулся его спины, он от испуга аж подпрыгнул.

— Эй, — сказала Ру. — Как дела?

— Гм. Хорошо. Нормально. Чуть не обделался, как говорят там, откуда я родом.

Она села рядом с ним, засунув руки в карманы дубленки.

— Да? И откуда же?

— Из Кентукки.

— Ты говоришь не как южанин. Или как фермер.

— Хорошо. Ты сегодня не работаешь?

Она пожала плечами.

— А ты?

— Ну ты же знаешь. Я зарабатываю на жизнь бездельем, — сказал Пирс.