Бесконечные вещи полностью

Пирс выпростал подол рубашки из брюк и вытер глаза.

— Он не был настоящим, — сказал он. — Он на самом деле не был настоящим. И теперь ушел.

— Ушел?

— Ушел. — Он все еще не осмеливался поглядеть на нее и по-прежнему сидел, вцепившись одной рукой в другую, которая вцепилась в колено. — Так или иначе, теперь ты знаешь, — сказал он. — Обо мне.

— Да, — отозвалась она. — Похоже, теперь знаю.

— Я должен был сказать.

— Да.

— Да.

Немолчание на поляне.

— Есть еще кое-что, — сказал он.

Они спускались вниз с зеленой вершины горы, проходя одну климатическую зону за другой, воздух становился теплее, растительность менялась, и вот они добрались до моря, до неспокойного Тихого океана. Он плавал вместе с ней и лежал рядом под пологом кровати; в конце концов, после нескольких ночей в тишине и уединении, они уже не могли сдерживаться и стали незамысловато и осторожно заниматься любовью, пока собиравшиеся на сетке жуки смотрели на них. Он ходил так, как она научила его, ходил рядом с ней и за ней и прошагал много миль по тигро-полосатым кокосовым аллеям или перешагивал через груды звероподобных камней, лежавших в прибое на бесконечной пустой песчаной полосе; он изучал ее и думал о ней, он обнаружил, что ждет чего-то, что она сделает или скажет, не зная, что это будет, думая, что она уже сказала это и он не заметил; он рассказывал себе собственную историю в поисках предчувствий или предзнаменований, которые указали бы ему, что он должен сказать или сделать. Почему это так тяжело? Кольридж писал (да, он привез с собой большой толстый том «Biographia literaria»[525], мелкий шрифт, трудные мысли), что «общая цель любого повествования, и более того всей поэзии, — преобразить последовательность в целое: заставить эти события, которые в реальной или вымышленной Истории движутся по прямой Линии, придать нашим Интерпретациям Круговое движение — на манер змеи с Хвостом во Рту»[526]. Поэт — творец, poeia — созданный мир, и в его собственном мире или истории, реальной или вымышленной, он не воспринимал такой фигуры, как бы долго и упорно ни пытался, как бы сильно этого ни хотел.

И если не та история, то какая? Если бы Пирс проник глубже в почти стертые солнцем страницы Biographia, которые держал в руках, он, вероятно, заметил бы, что Кольридж отмечает различие, которое делает алхимия между automatica (вещами, которые меняются под воздействием пребывающей в них силы) и allomatica (вещами, которые меняются под воздействием чего-то еще — что в алхимии почти всегда означает «кого-то» еще)[527]. Automatica могут меняться и возвращаться в исходное состояние, но только allomatica меняются посредством изменения того, что, в свою очередь, меняет их: скорее спираль, чем круг, движется вперед и не возвращается. Но он не зашел так далеко.

— Скажи мне, — сказал он. — Если тебя когда-нибудь попросят выйти замуж, ты думаешь, что, пережив не лучшие времена...

— Нет.

— Нет?

— Нет. Как говорится: то было тогда, это есть сейчас[528].

В одной руке она держала бутылку газировки с изображением Бетти Буп, похожей на одну из его прежних пассий, или на любую его прежнюю пассию, какой она останется навсегда, и в этой стране ее звали Лулу[529].

— И если, — сказал он.

— Смотри, — прервала она его. — Во всех книгах написано, что не стоит делать предложение, если ты в отпуске.

— Во всех книгах?

— Ты наслаждаешься, свободен от всего, настроен романтически. Ты можешь обманывать себя. Ты можешь сильно ошибиться.

— Спасибо за предостережение. Я больше не сделаю ни шага, не посоветовавшись с тобой. Но я еще не делал предложения.

— А что ты делал?

— Интересовался.

— Как обычно.

— Как обычно.

В любом случае, оно было там, конечно, оно было там «все время», это предвосхищение, предчувствие, образ, судьба, в которой, как он чувствовал, нуждался: их трое (конечно, трое) на празднике Полнолуния, обнаженные фигуры, поднимающиеся прямо перед ним из вод Блэкбери, бесконечной реки: темная, светлая, розовая. И одна из них — она. Там они были прежними, не претерпевшими изменения, разве что по смыслу или, скорее, с еще не раскрывшимся смыслом, complicans[530], из которого его жизнь теперь должна стать explicans[531]. Пирс уже не помнил, что видел их там в самом начале, или не понимал, что это означает, если в этом вообще был смысл в пределах или за пределами факта его существования. И его самое последнее серьезное желание осталось навсегда не исполненным, даже не высказанным, хотя от этого не менее настоятельным: желание, чтобы ему было позволено, пожалуйста, сделать то, что он должен, а также знать об этом. Но нет, он должен был выбрать это сам и для себя, в незнании и неопределенности, и затем сделать. И в один прекрасный момент, но как раз вовремя, он сделал.