В библиотеке этого тома не было, но он был здесь, в подвале, тот же документ в форме памфлета тех времен, когда интеллектуальные и политические споры велись посредством публикаций, вроде этих дерзостей и насмешек, напечатанных на серой дешевой бумаге, не предназначенной для длительного существования. Старый запах могильной пыли или саванов. Рассуждение Петри о более ранней датировке так называемой Герметики основывалось на том, что греки — завоеватели или наследники Египта фараонов — демонстративно восхищались прошлым Египта, восстановили множество храмов и ритуальных мест и собирали рукописи. Петри предположил, что Герметика была просто малой частью древних египетских священных манускриптов, переписанных греками. Большинство этих манускриптов были потом утрачены, как и греческие копии, как и почти все. Но не эти, найденные и сохраненные.
Тогда Барр отложил памфлет, захваченный внезапно развернувшимся в сознании образом: пустыня, обнаруженный в песке храм. Знакомый образ, который однажды привел его в радостное волнение, как и сейчас. Где он подцепил его и почему так долго хранил нетронутым? Из кино, конечно, но из какого? Ветер уносит киношный песок, и становятся видны верхушки колонн, потом головы идолов, и вот поверхность, на которой мы стоим, — вовсе не твердь земная, а под нами целые этажи. Смотри-ка, становится еще чище, потому что ветер — какой ветер! — сдувает песок: там дверь, похожая на вход в подвал, черная глыба, а в середине кольцо, которое нужно схватить и потянуть вверх. Барр знал, что, когда дверь поднимется, за ней обнаружатся ступеньки, ведущие вниз, и по ним придется пройти.
В тот же день, но немного позже, в доме Барра на высотах Морнингсайд-Хиллс[95], где бок о бок жило много знаменитых ученых и преподавателей, Тэффи Б. Барр, уперев руку в бок, стояла перед открытым холодильником. На разделочной доске перед ней лежала горка помидоров, похожий на мозг кочан цветной капусты, мускусная дыня и несколько свекол с торчащими пучками красножильных зеленых листьев. Она забыла, зачем открыла холодильник, и замерла, надеясь, что причина вернется к ней. В это мгновение зазвонил телефон. Она закрыла огромную камеру (свет внутри погас, разнообразная еда погрузилась во тьму) и взяла трубку. Это был Фрэнк, звонящий из своего кабинета, который поведал свой план.
— Фрэнк, давай поговорим, — сказала она, когда он на мгновение замолчал.
— Мы и так разговариваем.
— За ужином.
— Мне нужно найти паспорт, — сказал он. — Я перекладываю его с места на место, чтобы не забыть, куда я его положил, и в результате он у меня ни с чем логически не ассоциируется.
— Фрэнк, это плохая идея.
— Хорошая. Лучшая за последнее время.
— Хорошо. Поговорим вечером.
— Я тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю.
Тэффи повесила трубку, посмотрела на часы на стене (с маятником), потом на разделочную доску с овощами, и вспомнила: айоли[97].
Она попыталась, как и подобает хорошей жене, за ужином в тот вечер, потом за завтраком и ланчем на следующий день отговорить его лететь — и потерпела неудачу. Итак (сказал самому себе Фрэнк Барр в аэропорту Кеннеди),
Он сойдет в Афинах, и его там встретит его старая — нет, лучше сказать
— А теперь расскажите мне, где вы были, — сказала она, сложив руки перед собой, будто читая молитву. — И куда собираетесь отправиться.
