Бесконечные вещи полностью

— Не он сам, конечно, — продолжала она, намазывая масло на хлебный ломтик. — Но его мысль, его символ. О да. Джон Уинтроп был верным приверженцем как самого Ди, так и его учения — вы не знали? Он привез в Новый свет целую библиотеку алхимических книг, он использовал монаду Ди как личный знак. — Она вонзила в хлебный ломтик большие крепкие зубы, глядя на Пирса и весело играя бровями. Она тревожила Пирса и, как он начал подозревать, хорошо об этом знала. — Подумайте, к каким последствиям могли привести эти приключения.

— Да. — И среди них его собственная глава о Невидимой Коллегии[109] в горах восточного Кентукки двадцать пять лет назад; Пирс, его двоюродные братья и сестры, его герои.

— И куда вы отправитесь дальше? — поинтересовалась она. — В ваших поисках.

— Дальше я собираюсь в Германию, — ответил Пирс. — В Гейдельберг.

Услышав это название, дама и ее сестра медленно посмотрели друг на друга с непонятным выражением, непонятным для Пирса, с британским выражением тревоги, или удивления, или веселья, или всего этого сразу и еще чего-то сверх. Потом обе одновременно посмотрели на него и хором сказали:

— А, Зимний король.

— Простите?

— Вы идете по следам Зимнего короля, — сказала дама.

— Король зимы?

— Вы знаете про него.

— Нет. То есть да. Это роман Крафта. Того писателя, который.

— А, этот.

— Зимний король. Я читал его. Должен был. Не помню.

— Не помните? Вам желательно прочитать его. Весь роман.

— О? — Он вспомнил, что в британском английском слово желательно означает или означало необходимо.

— Весьма трагическая повесть, — сказала ее сестра. — Вам лучше услышать ее перед тем, как вы поедете.

Он ничего не сказал, неспособный отказаться. Дама Франсес хлопнула в ладоши, как эстрадный певец перед выступлением.

— Король Яков I, боявшийся всего на свете и желавший, чтобы все хорошо о нем думали, намеревался женить своего сына, Генриха, на испанской принцессе, дабы защититься от Католической лиги. И тут Генрих, всеобщий любимец, совершенный благородный рыцарь[110], внезапно умирает.

— Лихорадка, — сказала ее сестра. — Из-за испарины после игры в теннис. Так говорят[111].

— И тогда Яков выдал свою старшую дочь, Елизавету, замуж за немецкого курфюрста Фридриха, который был — или, скорее, должен был стать, когда немного укрепит свое положение, — предводителем протестантских сил Европы. Весьма подходящая партия. Молодая пара, как говорят, весьма привлекательная, безусловно, очень энергичная и активная — мне они представляются истинно шекспировской парой — с большой помпой они поженились зимой 1613 года и отправились в столицу Фридриха Гейдельберг, как раз в это время обновленный и украшенный садами, гротами и статуями. Они казались в высшей мере счастливой парой.

— Потом, — она опустила подбородок и посмотрела на него поверх очков, скорбно поджав губы, — умирает император Священной Римской империи, престарелое ничтожество по имени Матвей[112]. Он был не просто императором, но и католическим королем большей части протестантской Богемии. Короля Богемии избирали, по крайней мере теоретически, и когда эрцгерцог Австрии — ярый приверженец католицизма, который, безусловно, должен был быть избран следующим императором[113], — добился для себя богемской короны, клика аристократов-протестантов в Праге восстала. Наместники эрцгерцога были выброшены из высокого окна Пражского Града[114]...

— Пражская дефенестрация[115], — сказал Пирс. Давным-давно на телевидении у Акселя спросили: «Каким словом мы называем событие, которое произошло в Праге в 1618 году и с которого началась Тридцатилетняя война, и что оно означает?» Дефенестрация, выбрасывание из окна. — Господи.

— Тогда богемцы обратились к Фридриху и выбрали его королем. И он согласился. И ровно одну зиму, пока собирались императорские войска, а немецкие князья-протестанты проявляли нерешительность и спорили, и даже Яков в Лондоне не предлагал помощи, они оба, Фридрих и Елизавета, царствовали в Пражском Граде. Потом императорские войска разгромили армию Фридриха в одном жестоком и коротком сражении. Наголову. Он едва смог спастись, его царствование закончилось, он и его королева отправились в изгнание, и все стало так, как будто ничего и не было. А вскоре была разорена и его родная страна. Так началась Тридцатилетняя война, первая общеевропейская война. И вот вопрос: почему он поступил так? Почему он думал, что сможет? И почему все остальные думали так же? Ответ на вопрос приведет вас прямиком к символу и бедному Джону Ди.

Она сказала это так, как будто очень хорошо знала ответ, и ее сестра — тоже; та опустила вязание и сказала — словно персонаж в пьесе, который удерживает публику, рассказывая другому персонажу то, что оба они очень хорошо знают:

— Да, но разве не бедный Алексис впервые поставил перед тобой этот вопрос? И побудил тебя ответить на него?

— Алексис, — сказала дама, задумчиво коснувшись пальцем подбородка. — Для своего Словаря. Ты так думаешь?

— Да. — Ее вязание заметно удлинилось.