Минуты тянулись, а Гермиона всё не могла найти силы открыть глаза.
«Давай же, Грейнджер. Ты же не можешь стоять здесь вечность»
.
Ноги ныли от долгого вечера на высоком каблуке. Выдох. Она открыла глаза и присела, чтобы снять застёжку босоножек. Неспешно натянула на себя футболку и замерла перед зеркалом. В отражении на неё смотрела та самая, до беспамятства влюблённая гриффиндорка, что когда-то глупо улыбалась, стоя в ванной старост в его вещах. Та самая, которую она обещала в себе убить. Стереть из памяти.
Обещала, но не смогла.
Сердце защемило, и слёзы покатились по щекам. Она обняла себя руками, проводя по тонкой хлопковой ткани, пытаясь впитать в себя до боли нужный запах.
«Ты дура, Грейнджер. Дура»
.
Слёзы не переставали литься, когда она прикрыла рот рукой, заглушая плач. Эта безысходность уничтожала то, что девушка себе старательно вбивала годами.
«Не забыла. Не смогла»
.
«Как тебя забыть? Что мне делать?»
«Отпусти»
, — подсказало сознание.
«Как? Мерлин, как это сделать?»
Слёзы капали в раковину, стекая вниз. И она мечтала, чтобы вместе с ними ушла эта невыносимая боль. Но нет.
Так часто бывает в жизни. Человек улыбается, но в душе страдает. Смеётся, а ночью горько плачет в подушку.
И она старательно уверяла себя, что в порядке. Доказывала себе, что пережила, переболела. Но сейчас, стоя в его футболке, в слезах, с испорченным макияжем и спутанными кудрями, обманывать себя было бесполезно.
«Чтобы отпустить, вам нужно поговорить. Выскажи ему всё в лицо и сможешь спокойно вздохнуть. Сможешь пойти дальше»
.
«Да. Так правильно. История должна иметь конец. А вы зависли, поэтому ты не можешь отпустить»
, — уверяла себя гриффиндорка.
«Адекватные люди разговаривают друг с другом. Вы работаете над серьёзным делом. И ваши личные проблемы не должны влиять на это. Постоянно ругаясь и отвлекаясь, ничего не выйдет»
.
«Нужно решить всё. Обозначить границы вашего общения и заняться конфликтом между Романо и Шевроном».
Это было её основой. Тем, что помогало всегда взять себя в руки. Ставить цель и, не отвлекаясь, идти к ней. Будь то учёба или работа. Не важно.
Гермиона кивнула себе в отражении и принялась смывать макияж. Ресницы слиплись от размазавшейся после слёз туши. Волосы она небрежно уложила руками. Настолько, насколько это было возможно. Несколько минут ушло на то, чтобы собраться с мыслями. И, наконец, она распахнула дверь ванной комнаты. Перед её глазами была спальня, в которой на белых простынях уже спал слизеринец.
«Поговорили», — разочарованно вздохнула Грейнджер.
Его лицо было уставшим, а грудь слегка вздымалась от тяжёлого дыхания.
«Да с чего ты вообще взяла, что он стал бы тебя ждать? Для чего? Посмотреть на тебя в его футболке?»
«Глупость».
«Слушай, Грейнджер, ты драматизируешь его отношение к тебе».
«Он просто соблазнил наивную отличницу, вытащил своего отца и уехал. У него таких, как ты... Вагон. Не обманывайся. Он просто хотел снова затащить тебя в постель. И сегодня днём прекрасно дал тебе это понять. Что, как бы ты высоко не держала подбородок, всё ещё хочешь его. Поэтому прекрати что-то ждать от него. Он на это не способен».
«Ты сама напридумывала себе то, чего не было. Придумала себе его таким, каким он не являлся. И он сыграл свою роль. Стоит признаться, очень натурально»
Гермиона устало упала в кресло и стала смотреть на то, как свет от уличного фонаря вылавливал отблески на платиновых волосах. Они растрепались, а на лице была лёгкая щетина. Это, безусловно, красило его. Делало мужественным.
— Любить тебя было проще, чем ненавидеть, — неожиданно вырвалось у неё.
Малфой никак не отреагировал, и она тяжело вздохнула. Её голос звучал тихо. Слова сами вылетали с губ, выливая всю обиду и боль.
— Знаешь… мы с тобой. Мы ведь заблудились в моей памяти. В моей душе, — взгляд скользил по до боли родному лицу. — И эти воспоминания, как прошлое, осели на дно. И, как ни пытайся забыть, как ни пытайся стереть, сколько ни обещай себе не вспоминать, всё без толку, — тяжёлый вздох, и Гермиона обречённо закрыла глаза. — Ты — моя глубина, Малфой. Моё дно, полное твоих поцелуев и нежных взглядов. Просто какая-то цитадель моей ненависти и живое напоминание моих ошибок. И вот… ты появляешься предо мной сейчас… Спустя столько лет. С этими глазами. Как ни в чём не бывало. И я не могу. Не могу, понимаешь? Поэтому прошу тебя, перестань быть таким! Перестань улыбаться мне. Перестань шутить и смеяться. Это
невыносимо
, — она замерла. — Я ведь так и не смогла забыть тебя… не смогла разлюбить, — карие глаза снова вернулись к спящему слизеринцу. — Мерлин… да как такое возможно? Любить и ненавидеть. Любить… и ненавидеть… Малфой… если бы тогда это было чем-то большим, чем просто игра… Если бы, — она плотно стиснула зубы от злости. — Боже, эти если бы! Они меня добивали столько лет. Но ведь всё было бы иначе… Мы могли бы быть так счастливы… Неужели я того не стоила? Тебе нужно было опозорить меня? — воспоминания снова больно полоснули по сердцу. — Ты ведь мог молча уйти. Достойно. Может… я бы простила. Забыла бы тебя.
Но
