Ещё издалека она заметила возле дома громоздкий «Ленд Крузср». Прикатил по первопутку! Только этого не хватало. Как бывает всегда в жизни: тут ис повезёт, так и там схлопочешь. Первое желание - вернуться назад, в поле, ио ведь отец нс уедет нс повидавшись! Будет ждать. Сердце болезненно сжалось и выдало несколько перебоев в предчувствии нежелательной и неприятной встречи. Обрезать бы Светке длинный язык - нс сам же он догадался. И когда они все оставят её? Всё никак не могут успокоиться: надо же, вырвалась из лживой стаи, которую они считают своей ио закону, вырвалась, наплевав на мнение остальных и презрев их блага! Кружат, вынюхивают, хотят посмотреть, сколько она выдержит, когда сдастся, запросит пощады. У них? Никогда! Лучше подохнуть!
Большаков стоял возле машины, значит, уже проверил, что в доме сё нет, потому что дверь как обычно была не заперта. Один приехал. Всегда любил сам сидеть за рулём, теперь очень пригодилось — банкроту шофёр не по карману. Отец вызывал у Ольги омерзение - старый поверженный беззубый лев. Она больше обрадовалась бы известию о его кончине, чем ему самому. Знала, что так думать грешно, но думала, и думала ясно, нс скрывая от себя, хотя гордиться тут нечем.
Самос отвратительное, что придётся с ним разговаривать. Как и о чём? Ольга всё-таки кивнула головой и жестом пригласила отца в кухню. Подбросила в печь дров, поставила чайник. Виталий Сергеевич скинул прямо на лавку дублёнку, размотал длинный пушистый шарф — всё молча, мучаясь необходимостью произнести первые слова. Ольга обратила внимание, что у отца дрожат руки — мелко, жалко. Когда-то холёные, с аккуратными отполированными ногтями, они очень изменились — усохли, покрылись пигментными пятнами, лунки обросли заусенцами. И все-таки это были родные руки, тепло которых она помнила на своем детском теле. Жестокая память! Вид отцовских рук переворачивал душу. Зачем дана жизнь? Ольга отвернулась, чтобы нс выдать своих чувств.
Большаков действительно сильно изменился, и даже не внешне — внешность только отражала внутреннюю катастрофу. Он был сломлен, вырван из привычной среды и лишён возможности заниматься любимым делом. И пусть дело называлось не живопись, музыка или математика, а строительный бизнес - каждому своё. Первая жена Хемингуэя потеряла чемодан с его рукописями ранних рассказов, и он ей этого так никогда и нс простил, настолько болезненна была утрата. Всё, что Большаков создавал десятилетиями силой своего характера и интеллекта, нагло украли конкуренты. Пережить это и остаться самим собой оказалось невозможно. Отсутствие цели обязательно тянет за собой потерю интереса к жизни.
Когда двухэтажная престижная квартира на Кутузовском стала бывшей и Большакову пришлось срочно съехать, он битый час стоял возле дома, опираясь на палку с моржовым набалдашником в золоте - подарок сотрудников холдинга к шестидесятилетию — и ни о чём не думал. Нс хотелось. Рядом, у тротуара, была припаркована машина, набитая случайными, большей частью ненужными вещами, которые он побросал туда в растерянности, спеша покинуть уже чужую территорию* Надо куда-то ехать* Он не мог решить куда. Родственников нет, друзья богатого и влиятельного человека редко бывают «всепогодными», как автомобили, и имеют свойство быстро мимикрировать. Оставалась гостиница. Гостиниц он знал много, все дорогие, впрочем, ему всё равно. Имеет ли смысл экономить, если жизнь, по сути, закончилась? Он перестал осознавать собственное Я. Без богатства стал никому нс нужен, а от тех, кто мог его любить в любом качестве, он давно ушёл сам.
Так случайно — а может, и не случайно - совпало, что Валентина увидела Большакова возле подъезда дома на Кутузовском. Со стороны казалось, что очень старый, сутулый, почти сгорбленный человек предельно устал и теперь просто отдыхает. Но Валентина помнила отличную, как у кадрового офицера, выправку, лицо твёрдое, волевое, сосредоточенное и полное значимости собственной персоны - он знал себе цену. Пришибленную горем женщину ужаснуло выражение отрешённости в глазах, с которыми она прежде боялась встретиться взглядом. Валя прочла в них унижение - такое знакомое жгучее чувство, пожалела неприкаянного старика и увела к себе. Он не обрадовался, но и нс сопротивлялся, словно был безвольным мешком с костями. Полный разрыв Большакова с прошлой жизнью уже произошёл, и в новой среде, вернее в её отсутствии, он чувствовал себя псуверенпо, как неопытный канатоходец, балансирующий иад пропастью* Ему протянули руку, и он её принял, чтобы нс упасть. Впервые оказалось возможным, даже удобным, что решение принимают за него.
