Отец неисправим. Даже собственное несчастье не пробудило в нём совесть. Но что ей известно о чужой совести? Может, угрызения терзают его день и ночь. Ольга опустила глаза, чтобы сквозь маек}' этого отца не увидеть того, которого хотела забыть. Она любила его с рождения, любила беззаветно, но, возможно, он любил даже сильнее, а совершая преступление, думал в том числе и о её благополучии. Она принимала отцовскую любовь, нс задумываясь, пользовалась сю и всеми радостями бытия, которые эту любовь сопровождали. Неужели в ней нет ни капли сочувствия? Или хотя бы снисхождения? Почти вес, что она имела, дал ей отец, а она ис в состоянии взглянуть на него без ожесточения! Господи, как оказаться выше этого?
Папа, - произнесла она тихо, но очень внятно, - по- христиански, я должна тебя простить. Я тебя прощаю.
Вопреки ожиданию, Большаков ощутил внутри себя боль, рожденную какой-то огромной, ещё нс до конца осознанной потерей, в этой боли тонул слабый проблеск радости. Наклонился, чтобы благодарно поцеловать слабую руку дочери. И тогда она, повинуясь без желания ожесточённой своей душе, сказала ещё тише, почти ему в самое ухо:
Но ты нс верь - это только слова.
Глава 24
Ноябрь в средней полосе обычно уже нс шутит и возвращением тепла, хотя бы накоротко, не балуется. Ворота зимы распахнулись, и она не заставила себя долго уговаривать: снег лёг тонким, но уверенным покровом. В городе — от тепла домов и автомобильных выхлопов, от бега множества ног и дыхания толпы - снег быстро сделается рыхлым и неопрятным. Заляпанный грязной мазутной жижей, щедро выдавленной с проезжей части колёсами машин, он ещё неоднократно истает. А в деревне — кругом и до самой весны — белая пелена непорочности, прирастающая с каждым снегопадом. Редкое ведро грязной воды, выплеснутое у забора хозяйкой после мытья полов, нс меняет общей картины. Уже к вечеру смёрзшиеся льдышки припорошит свежим снежком, и первозданная чистота будет восстановлена.
Может, кому-то девственный пейзаж и по нраву, но не Ольге. Для нее, которая несла в себе страсти, пусть и связанные силой обстоятельств по рукам и йогам, мир застыл, потерял краски. Она никогда нс понимала, как можно в радостный день свадьбы рядиться б белое платье — б белом надо класть б гроб, а венчальное выбирать яркое: желтое, как солнце, красное, как любовь, розовое, как нежность,,. Зима несла в себе смерть, хоть и ограниченную во времени. Ветви яблонь в саду, пухлые от снега, сделались похожи на картинки с гламурных рождественских открыток — красиво, но нс трогает. Поля в белом саване выглядели траурно и безжизненно. Исчезли звуки - нс пели птицы, нс шелестели листья, нс шумел дождь. Дымы из труб беззвучно стояли столбом. Бабы прошмыгнут за водой к колодцу и с обледенелым ведром поскорей назад, в тёплое избяное нутро.
Этой неяркой покорной стылости нс хватало в шумном городе, а здесь тоска комом подступала к горлу. Хотелось молиться. Нс просить, не благодарить Всевышнего за то, что позволяет су шествовать как сумеешь, а просто шептать ритуальные слова, позволяющие не думать, а верить. Какой ещё есть способ успокоить сердце? Ольга не знала.
Декабрь, январь, с легкими морозами днем и покрепче ночью, с частыми оттепелями она пережила вместе с деревенскими терпеливо. Те привычно отсыпались и неспешно занимались домашним хозяйством, запущенным в летнюю страду, - убирались в комнатах, скребли столы, штопали, зашивали одёжку, наводили порядок в подполе и пристройке. Раз в педелю, как на праздник, отправлялись в баню, в основном парами: затрат меньше и веселее. Мало осталось в Филькинс жителей - по пальцам перечесть, потому жались по возможности друг к дружке, чтобы взбодриться и почувствовать себя живыми. После баньки стол накрывали и выпивали помаленьку. Лучше нет способа скрасить унылое время года, как водка или любовь. Ну, по любви женскому населению Филькина осталось только вздыхать, иное дело самогон, настоянный на сельдерее или смородиновых почках. Языки развязывал словно умелый мытарь. Распаренные, разомлевшие старухи по десятому разу пересказывали друг дружке байки, вспоминали всё, что сумела удержать дырявая память. А она - лоскут на лоскуте! — хранила и такие, что заставляла краснеть или ухохатываться до слёз.
Ольгу на подобные мероприятия нс приглашали, стеснялись. Вроде и своя она теперь баба, филькинская, но всё ж на особицу. Перед молодой да городской нс расслабишься, а тогда зачем собираться?
