У Митча был член весьма внушительного размера. Впрочем, Тони слышал, что у афроамериканцев по этой части почти всегда полный джек-пот. Нэнси закусил губу, надломив брови, когда медленно опустился до самого основания.
– Боже, Митч, однажды ты меня разорвешь.
– Тише, детка, – он обнял притихшего Нэнси, – не торопись.
Они все так же сидели на краю кровати, боком к Тони. Ему было видно, как вздрагивает Нэнси время от времени, очевидно, чувствуя внутри подергивающийся, эрегированный член Митча. Затем Нэнси начал медленно двигаться. Поперек его тела были темные руки Митча: они сгребали его задницу, надавливая, припуская, ускоряя и замедляя. Это был самый древний танец из всех, знакомых человеку.
Едва дыша, Тони приблизился к Митчу со спины. Нэнси улыбнулся, кусая губы, поймал его взгляд. Ускорился, дыша со стоном, сжал блестящие от пота черные плечи. Вжался поцелуем в шею клиента, а затем, оторвавшись, отчетливо произнес одними губами: «Тони-и-и». Откинул голову, закрыв глаза, отдавая себя всего сладострастной боли, мучительному наслаждению. Тони снова щелкал камерой.
Часто дыша, Митч опрокинул Нэнси на спину. Закинул его ноги в туфлях к себе на плечи. Нэнси выгнулся на кровати, вновь принимая его в себя, сгреб руками покрывало. Повернул голову к Тони, который, дрожа, опустился на колено перед кроватью, чтобы запечатлеть его таким: распростертым, принимающим и вбирающим, поглатывающим в себе. Камера выхватывала из полумрака части их тел: Митча, прижавшегося губами к белой ноге, Нэнси, хватающего воздух приоткрытым, красным от помады ртом. У Тони шла кругом голова. Никогда прежде он не испытывал подобного возбуждения.
Митч почти рычал. Махом перевернул Нэнси на живот, вжал его голову в податливый матрас, отвесил шлепок по тощему белому заду перед тем, как снова войти. Он долбился в Нэнси, словно минотавр, неукротимый, ненасытный. По его разгоряченному телу тек пот, дреды выбились из косынки и свесились на грудь и плечи. Улучив секунду послабления, Нэнси снова повернул голову к Тони. Тушь с ресниц осыпалась и легла под глаза порочными тенями. Нэнси облизнул губы, с призывом глядя на Тони. Снова беззвучно произнес его имя.
Для Тони этого было достаточно. Он бросился в туалет, впопыхах забыв закрыть за собой дверь. Непослушными руками расстегнул ширинку, высвободив окаменевший от всего увиденного член. Вжавшись спиной в кафельную стену, надавил на головку, зажмурившись от едва сдерживаемого возбуждения. Начал ожесточенно дрочить. Его распирали такие противоречивые эмоции. Ведь только вчера он думал о том, как хочет сделать его своим. Так почему сейчас, увидев, как Нэнси выгибается под другим, он испытал такое невозможное, совершенно инфернальное желание?
Он стонал почти в голос, без конца вспоминая откинутую в экстазе голову, дрожь в белом, худом теле, губы, беззвучно зовущие его по имени, глаза, хитро блестящие в полумраке комнаты. Он представлял, как вот сейчас, буквально в этот момент дверь приоткроется, и его горящий всеми огнями ада член сожмет прохладная, белая рука с длинными пальцами. Нэнси прижмется к нему всем своим ужасающе красивым телом и прошепчет на ухо: «Тони, лапушка, какой ты проказник. Давай, я тебе помогу». И начнет ему дрочить, а затем повернет его к себе, опустится на колени, лизнет головку, заглотит член целиком, продолжая смотреть в его глаза. Ведь у него такие нежные, такие упругие губы… Он будет сосать долго, выпуская его, затем снова заглатывая, слюна будет капать на подол его белого платья. А когда дело дойдет, наконец, до оргазма, он проглотит все до последней капли, встанет, утирая рот тыльной стороной ладони, улыбаясь своей полубезумной улыбкой, и начнет его целовать. Это будут легкие, ни к чему не обязывающие поцелуи, покрывающие его лицо наподобие бабочек.
Тони кончал долго, мучительно. Член дергался, истекая бледной спермой, но все еще оставался твердым. Ему казалось, когда он увидел Нэнси, тело которого буквально рвет на куски этот ниггер, внутри что-то надломилось. Что-то, что держало до этого целое стадо буйволов. И теперь они, почуяв свободу, неслись вперед рогами, готовые растоптать любого, кто по своей глупости станет у них на пути. Прочь летели лассо и кнут, которых буйволы прежде боялись. Под копытами ломались брошенные на траву чугунные тавро.
Когда долгожданная разрядка, наконец, пришла, Тони разом ослаб. Он шатнулся вперед, надеясь ухватиться за шторку для ванной, но оказался слишком тяжелым. Нырнул лицом в небольшую ванную, крепко приложился лбом о дно и отрубился.
Уром его разбудил звук ударившейся мочи о стенку унитаза. Тони дернулся, зашелестел сорванной шторкой, съежился на боку.
– Даров, – поздоровался с ним кто-то возле входа в туалет, – как сам?
– Нормально, – прохрипел Тони, садясь. Осознал, что штаны все еще спущены. Начал напяливать их обратно так быстро, как только мог.
