Хотел бы я знать, что подумал обо мне Господь, когда услышал это. Я просил Его дать знак. Пусть хоть поразит меня молния на месте или растерзает дикий зверь, я молил Его проявить Свою Волю. Но ничего не произошло. Я подумал о том, что глупо таить от Него свои мысли. Если я дурной человек, Он же знает это, верно? Если я достоин осуждения, пусть осудит – это будет честно. И мир не разрушится, и праведники от сошедшей на меня кары не пострадают, как не пострадал я от мести убивцев своему соседу. Я благословил Его Волю. И еще понял, что отныне хочу быть честным с собой и с Ним. Лучше я приду к Богу с открытой душой, чем буду пытаться искусно приукрасить себя, словно малодушные язычники. Он ведь знает все. Так буду же я хотя бы честным и да приму Его суд с поднятой главой и покойным сердцем!
Слова бежали быстро. Такой четкости и прямоты во мне давно не случалось. Все казалось простым и понятным. Я продолжал сидеть и философствовать, ни о чем более не заботясь, кроме как о том, чтобы разобрать нагромождения завалявшихся мыслей и навести порядок в душе. Но мою самоустроительную деятельность прервали.
Какой-то мужчина подошел ко мне и окликнул:
– Доброго вечера!
А я и не знал, что уже вечер. Осмотрелся, и действительно. Что произошло с течением времени? Я хотел ответить ему, но из горла не вышло ни звука. Тогда я улыбнулся, но и это телодвижение не далось. По его лицу я понял, что улыбка моя была страшной.
– Ты как? – спросил он, подходя ближе.
Появление живого человека лишило меня прозрачности в суждениях. Вопрос казался сложным, до крайности. Я бы даже сказал, он поставил меня в тупик. А в ответ на тупик сознание выдало эмоцию – я уже и отвык к тому времени от каких-либо чувств – неопределенного содержания, что-то единое из страха, раздражения, безысходности и жалости ко всему живому и умершему. Наконец я отозвался: я задрожал.
– Попей-ка, – он протянул мне полунаполненный мех, но в руки не дал, а только сам приблизился и влил в рот несколько капель.
Я проглотил их и задрожал сильнее. Он подождал, пока меня не перестанет трясти, и тогда предложил хлеба. От первого кусочка свело живот. Когда я в последний раз принимал пищу? Утром очень нуждался в ней.
Незнакомец все поглядывал на солнце. До меня дошло, что он спешит.
– Я в порядке, иди. Спасибо, – сказал я.
Он смотрел с сочувствием:
– Мне ведь действительно пора. Ну, ты справишься дальше сам?
– Да, да…
– Вот деревенька рядом, дойдешь, и тебя кто-нибудь приютит.
– НЕТ, НИ ЗА ЧТО, НЕТ, – завопил я так, что удивил сам себя.
– Ладно, ладно. Возьми хлеб, этого хватит на какое-то время, раз не хочешь в деревню.
Было явно неправильно принимать дар, но откуда-то пришла мысль, что следует примириться со своей слабостью. Я взял, и он ушел. Я оторвал кусочек и стал медленно есть.
Чувства возвращались. Я познал длительность тысячелетия: именно на столько, казалось, отдалилась сцена расправы. Я не мог вернуть память, как не мог заплакать, а ведь было бы легче. Выяснилось, что я не бездушная сволочь и что не быть бездушной сволочью больно.
Я думал обо всех страстях человеческих. А ради чего? Хоть был бы смысл, а с ним обыкновенно туго. Пострадать, а после сотворить нечто прекрасное… Тогда, что бы ни было прожито, все не зря. А я чего ради обгораю? Принесет ли моя жизнь плоды, которые оправдают
Убраться бы отсюда подальше. Лучше переночевать в дороге.
Я поднялся и, держа в руках хлеб, поплелся прочь. Идти было трудно. Когда последние намеки на цивилизацию скрылись в прошлом, я нащупал направление. Откуда-то пришла уверенность, что двигаться надлежит именно туда. Я уже и забыл, почему слушаться
Не было ни малейшей идеи, куда. Что-то сваленное на дороге постоянно мешало двигаться в ином направлении.
Итак, мой путь был один и выбора, по счастью, дано мне не было. И я пошел по своему единственному пути.
