—
Эдди растерянно поглядел на Роланда. Тот лишь молча кивнул. Он опять посмотрел на Сюзанну, и в его глазах была темная боль и страх, что чернее боли, но потом медленно отвернулся от них обоих и снова упал на колени. Не обращая внимания на холодные струи дождя, бьющие по рукам и затылку, он вытянул заостренную палку вперед и принялся чертить на размокшей земле четкие линии и углы. Роланд сразу же понял, что он рисует.
Дверь.
Джейк протянул руку и толкнул старую потрескавшуюся калитку. Она открылась с противным скрипом, провернувшись на ржавых петлях. От калитки к крыльцу вела дорожка, выложенная кирпичом. Дорожка к двери. Дверь была наглухо заколочена досками.
Джейк подошел к крыльцу медленно, словно нехотя. Сердце стучало в груди, отдаваясь отчаянной азбукой Морзе в горле. Между раскрошенными кирпичами дорожки густо выросли сорняки. Джейк явственно слышал, как они шелестят о штанины джинсов. Все чувства его обострились, как будто кто-то настроил его восприятие на более высокую частоту.
И ответ, сам собой возникший в сознании, был абсолютно безумным и все же единственно правильным и здравым:
Табличка на лужайке гласила:
Надпись же на пожелтевшем листочке бумаги, прибитом к одной из досок на заколоченной двери, была еще более категоричной:
Джейк помедлил у нижней ступеньки крыльца, пристально глядя на дверь. Там, на заброшенном пустыре, ему слышались голоса… и теперь голоса зазвучали снова. Только на этот раз вместо ликующей песни это был хор проклятых — бормотание безумных угроз и столь же безумных посулов. В хоре этом сливались тысячи голосов, и все-таки Джейку казалось, что голос один. Голос дома. Голос какого-то чудовищного привратника, пробуждающегося наконец от беспокойного долгого сна.
Джейк только теперь подумал об отцовском «ругере». Он даже решил его вытащить и держать наготове — просто на всякий случай, — но потом рассудил, что не стоит. Если что-то произойдет, он все равно не поможет. У него за спиной по Райнхолд-стрит проезжали машины, какая-то тетка кричала дочке, чтобы та прекратила тискаться с парнем и быстро несла белье домой, но рядом с ним был другой мир… мир, где всем заправляет какое-то мрачное существо, против которого пули бессильны.
— Хорошо, — прошептал он, и голос его сорвался. — Хорошо, я попробую. Но на этот раз ты меня не бросай… лучше не надо.
Медленно, очень медленно он поднялся по ступенькам крыльца к заколоченной двери.
Старые доски давно прогнили, гвозди заржавели. Джейк схватился за верхнюю доску у самого перекрестия и резко рванул. Она оторвалась с противным скрипом, точно таким же, как скрип калитки. Джейк зашвырнул ее через перила крыльца на древнюю клумбу, теперь заросшую только пыреем и сорной травой. Наклонившись, он взялся за нижнюю доску… и замер.
Из-за двери послышался глухой рык — рев голодного зверя, вожделенно брызжущего слюной на дне бетонного колодца. Джейк почувствовал, как на лбу и щеках выступил липкий пот. Ему стало дурно. Он так испугался, что на какой-то миг перестал ощущать реальность происходящего: он как будто превратился в призрачный персонаж кошмарного сна, который снится кому-то другому.
Там, за дверью, звучал злобный хор. Там таился невидимый враг. Его голос вытекал наружу, как липкий сироп.
Джейк дернул нижнюю доску. Она поддалась легко.
Неожиданно в памяти всплыло стихотворение, которое как-то прочла на уроке мисс Эйвери. По ее утверждению, в нем говорилось о бедственном положении современного человека, который утратил все свои корни и традиции, но теперь Джейк решил, что все было проще. Поэт, наверное, здесь бывал и видел этот жуткий дом:
