Автомобиль, угнанный «Бьюик», через два дня нашли в местечке под названием Мэнли-Вудс. Полиция тогда искала исполнителей похожего, но неудавшегося ограбления в Бриджуотере, происшедшего за день до Рождества. Начальник полицейского участка в Бриджуотере, «шеф» Майкл И. Стюарт, по неким причинам, которые не были изложены в документах следствия, решил, что в обоих случаях виноваты итальянские анархисты. Выяснилось, что рядом с тем местом, где была брошена машина, проживает человек радикальных взглядов по имени Ферручо Коаччи, и поэтому он стал главным подозреваемым. Как насмешливо писал позже «Нью-Йоркер», шеф Стюарт, очевидно, решил, что «после ограбления и убийства убийца, что вполне логично, решил оставить автомобиль практически перед своей дверью».
Хотя Стюарт и считался начальником отделения полиции, имевшим в своем распоряжении некий «контингент», на деле этот контингент составлял только его работавший на полставки помощник. Сам Стюарт никогда специально не учился расследовать убийства, и у него почти не было опыта расследования серьезных преступлений. Именно поэтому, скорее всего, он так рьяно и взялся за это дело. В конце концов, такой случай выпадает только раз в жизни.
Коаччи быстро был вычеркнут из списка подозреваемых: он уехал обратно в Италию. В том доме теперь проживал некий Марио Буда, и Стюарт, следуя своей неподражаемой логике, перенес подозрения на него. Узнав, что Буда оставил машину на починку в гараже Элм-Сквер в Западном Бриджуотере, Стюарт приказал владельцу гаража позвонить сразу же, как к нему зайдет Буда.
Звонок раздался три недели спустя, вечером. Владелец гаража сказал Стюарту, что к нему заходили Буда и еще трое мужчин, но они тут же ушли, потому что автомобиль еще не был готов. Буда и один мужчина уехали на мотоцикле с коляской, а двое других ушли пешком и, скорее всего, собирались поехать на трамвае в Броктон. Стюарт позвонил в броктонский участок, и когда трамвай остановился в Броктоне, в него вошел полицейский, осмотрел немногочисленных пассажиров и задержал двоих итальянцев, которые выглядели слегка беспокойными: Бартоломео Ванцетти и Николу Сакко. У них обнаружили два заряженных пистолета и много патронов, в том числе и для другого оружия. Еще у них с собой была анархистская литература.
Для шефа Стюарта этого было достаточно. Хотя никто из задержанных ранее никогда не привлекался по подозрению в совершении преступления и хотя у Стюарта не было никаких доказательств, что кто-то из них был в Саут-Брейнтри на момент ограбления, он обвинил их в убийстве.
Та эпоха была не слишком хорошим временем для иностранцев или людей радикальных взглядов, а сочетание этих качеств было и вовсе опасным. Америка тогда как раз переживала «Великую красную угрозу». В 1917 и 1918 годах Конгресс принял ряд печально знаменитых законов, в частности закон «О шпионаже» и закон «О подстрекательстве к мятежу». Они предусматривали суровое наказание для тех, кто почти в любой форме высказывал неуважение к американскому правительству, включая его символы – флаг, военную форму, исторические документы и все, что могло быть сочтено отражением величия и славы Соединенных Штатов Америки. Законы эти исполнялись с невиданным рвением. «Граждан сажали в тюрьму за то, что они критиковали Красный Крест за своим обеденным столом», – писал один комментатор. Одному священнику из Вермонта дали пятнадцать лет за то, что он раздал полдюжины пацифистских листовок. В Индиане присяжные всего за две минуты оправдали человека, убившего иммигранта за то, что тот плохо отзывался об Америке.
Удивительно, но стало опаснее призывать к противозаконным действиям, чем совершать их. Уклонявшегося от призыва на военную службу могли посадить в тюрьму на один год, а того, кто призывал других к уклонению, – на двадцать лет. В первые пятнадцать месяцев по закону «О шпионаже» было осуждено более тысячи человек. Трудно было даже понять, что может послужить причиной ареста. Некоего Роберта Голдштейна, снявшего фильм о Войне за независимость США, осудили за то, что он изобразил англичан в плохом свете. Судья счел, что такое изображение может быть «допустимым или даже похвальным» при обычных обстоятельствах, но в «чрезвычайное для государства» время Голдштейн не имел права «ниспровергать цели и принципы нации». За то, что режиссер показал оскорбительным образом армию союзного государства, какой она была 150 лет назад, его осудили на двенадцать лет тюремного заключения.
