– Ну, сказали, что на вырубке и там, в кустиках, сморчки есть! Вот мы и побежали! Вот и набрали!.. Ой, бабушка! – через минуту продолжала Настя. – А как на вырубке хорошо! Все кругом зелено-зелено! Когда цветы, то все пестро делается… а сейчас только зеленая травка. И роща кругом тоже стоит зеленая… Елки темные, будто из бархата, а березки светлые, блестят под солнышком… Бабушка, пойдем в рощу, ты посмотришь, а?
Темные нежные глаза Насти заглядывали бабушке в лицо. Марфа Тихоновна улыбнулась:
– Да, надо как-нибудь сходить с тобою. Вот как черемуха зацветет.
– А уж она скоро зацветет, бабушка! – подхватила Настя. – Уже кисточки набирает! Мы наломали – она дома в воде распустится…
– Наломали? – оглянулась бабушка. – А где же она?
– А в горнице, в кринке стоит. Только ты думаешь – я столько наломала? Я гораздо больше!
– А куда ж дела?
От этого простого, спокойного вопроса Настя вдруг смутилась и опустила глаза. Бабушка с удивленной улыбкой поглядела на нее:
– Ну, куда ж дела-то?
– Я Катерине отнесла… – не поднимая глаз, ответила Настя. – Она очень любит…
– А, это, значит, ты туда и бегала? А я гляжу, что такое: грибы здесь, а грибницы нету… И что это за дружба у тебя завелась с Катериной? По годкам вроде не подходите… И чего тебе туда бегать?
– А она мне помогала костромской доклад готовить!..
Настя тут же спохватилась и покраснела. Ну зачем она теперь бабушке про этот доклад сказала? Только расстроит ее! Но было уже поздно. Бабушка нахмурилась и поджала губы:
– Где ж будет этот доклад?
– На пионерском сборе.
– Дед Антон взрослых с толку сбивает, а ты будешь ребят? Ну что ж, забавляйтесь!
Настя тоже нахмурилась. Смущение ее исчезло.
– Нет, бабушка, не сбивать с толку, а правду буду им рассказывать, что сама видела. И как телята в домиках на улице стоят. И как их кормят. И как у Малининой телята никогда не болеют. Вот у нее ни один не погиб, а у тебя пять штук за зиму, и еще гибнуть будут. А ты все, бабушка, никого слушать не хочешь! А что, неправда?
Бабушка бросила очищенный гриб в миску.
– Да если бы там паратиф появился, то у них не погибли бы? Я, что ли, виновата, если паратиф напал на телят? Да кабы не я, не пять, а пятнадцать погибло бы!
– А надо, чтобы как у них – ни одного! Они паратиф в телятник не допускают!
Марфа Тихоновна гневно взглянула на Настю, а с Насти перевела взгляд на невестку, которая тихо возилась у шестка, замешивая корм поросенку.
– Мать! – резко сказала она. – Ты слышишь, как дочка со мной разговаривает? Уж теперь, оказывается, даже она больше меня знает!
Мать строго обратилась к Насте:
– Ты что это, опять спорить с бабушкой? Замолчи, и всё! – и со вздохом, взяв бадейку, вышла из избы.
Марфа Тихоновна, вдруг пригорюнившись, подперлась рукой.
– Никто меня не любит, никто не уважает! Придется мне к дочери Нюше идти, в Высокое. Она давно зовет. Буду с ребятишками нянчиться… А что мне? Пора и на покой Думала, я на ферме нужна, ан вот и не нужна оказалась. Все умнее меня, все ученее меня. Что ж мне там делать? Думала, в доме нужна – ан и в доме не нужна. Все сами большие стали, старики только мешают…
Настя не выдержала и со слезами бросилась бабушке на шею:
– Бабушка, не уходи! Мы все тебя любим! А я больше всех тебя люблю! Ой, бабушка, не уходи!..
Настя заплакала, и старуха прослезилась. Мать, вернувшись в избу, с удивлением увидела, что они сидят, обнявшись, забыв о недочищенных сморчках. Улыбнувшись всеми ямочками на лице, она, будто ничего не замечая, сказала:
– Настя, собирай на стол, сейчас отец придет.
– Где он, этот доклад-то твой? – сказала бабушка, снова принимаясь за грибы. – Брось его на шесток, матери на растопку!
Настя, не отвечая, собирала на стол, доставала хлеб, ставила тарелки.
– Ты что же молчишь? Неужто все-таки при своем остаешься? – спросила бабушка.
– Да, при своем, – тихо, но решительно ответила Настя.
Марфа Тихоновна с минуту смотрела на нее загоревшимися глазами. Но вздохнула, покачала головой и больше ничего не сказала.
В конце июня, когда установилось лето, дойных коров угнали на дальние выпасы, за семь километров от деревни. И туда, в только что отстроенный летний домик, переехали доярки со всеми своими подойниками, бидонами, с прибором для измерения жирности, с сепаратором. Там же поселился и пастух Николай Иванович со своим внуком Витькой,
– Гармонь бы еще сюда! – сказала доярка Тоня, притопывая на новых досках пола. – Вот бы совсем хорошо! Очень плясать люблю!
– И Сережку бы Рублева! – подсказала ей тетка Аграфена и лукаво подмигнула.
Тоня чуть-чуть покраснела, но задорно ответила:
– А что ж? МТС отсюда недалеко, на пути… можно сбегать пригласить!
Барак был незатейливый, только стены да крыша над головой. Но вошли в него женщины, и тесовые комнатки очень скоро приняли уютный и нарядный вид. Мешки, набитые сеном, превратились в постели, на маленьких окошках запестрели ситцевые занавески, крепкий запах свежих березовых веников побрел по всему дому, сладко мешаясь с запахом свежего теса и смолы.
