– Да так, мама, мы немножко! Мы только столб мужиком нарядили, и всё. А уж Дроздиха всполошилась!.. Только ты, мама, никому не говори, ладно? Не скажешь? А то ведь… нехорошо. Мы-то думали так просто пошутить, а она и давай кричать! Дед Антон узнает или тетка Прасковья – все-таки неловко…
– Ага! Натворили, дурачье, а теперь – в кусты? Небось, вы с Анкой Волнухиной постарались больше всех! Вот ведь вырастут, а ума не вынесут!..
Катерина слушала молча, застегивая ватник. Но вдруг, взглянув на часы, широко раскрыла свои большие глаза с мокрыми от воды ресницами:
– Ой, времени-то… Уж теперь стоят, ждут! Бегу! Ложись, мама, поспи еще часик! – И, накинув платок, побежала на скотный двор.
На улице еще стояла тьма. Яркие морозные звезды еще зажглись в небе, роняя маленькие искорки на жесткий, скрипучий снег, на сугробы, на белые ветлы, застывшие у дороги. По слабый свет уже мерещился на востоке, и на земле стояла затаенная торжественная тишина, которая наступает перед рождением утра. Катерина знала этот странный и таинственным час, она чувствовала его. Ночь уже прошла, а утро еще не наступило, и природа, затаив дыхание, ждет первого луча зари словно чуда, которое должно свершиться. И Катерине каждый раз казалось, что она, выходя из дому в этот час, когда земля еще не проснулась, подглядывает то, что обычно не видит человек, – независимое и величавое течение жизни вселенной…
Но и звезды, и сияние снегов, и таинственная жизнь вселенной – все осталось за воротами, лишь только Катерина вошла в коровник.
– Опять раньше всех! Чудно! – сказал сторож, усатый дядя Кузьма. – Не спится тебе, что ли?
– Ничего не поделаешь, дядя Кузьма, – ответила Катерина: – у меня так коровы приучены – чтобы час в час, минута в минуту!
Она сняла стеганку, приготовила бидон, сполоснула подойник.
– Уж ты придумаешь! – усмехнулся дядя Кузьма, по привычке расправляя свои пышные гвардейские усы. – А коровам не все равно? Полчаса раньше, полчаса позже…
– Вот так сказал! – засмеялась Катерина. – Да ты подойди-ка к ним, посмотри! А ну поди, поди!
Она взяла дядю Кузьму за рукав и потащила к стойлам. Дядя Кузьма попробовал сопротивляться, но только проворчал: «Вот здоровенная девка!», и последовал за ней.
Коровы во дворе еще лежали и чуть-чуть пошевеливали ушами, не поворачивая головы. Стояли только семь – Катеринины… Все семь, услышав голос своей доярки, обернулись к ней. Крайняя корова, рыжая с белой головой, тихонько замычала. Катерина достала из кармана корочку и дала ей.
– Ну что, видал? – сказала Катерина, оглядываясь с гордостью на дядю Кузьму. – Как солдаты в строю!
– Да, – усмехнулся дядя Кузьма, – ловка девка! Ишь ты, воспитала как! Чудно! Ишь ты, что придумала!
– А это не я придумала, дядя Кузьма, – возразила Катерина, – это я чужой опыт переняла. В Костроме, в Караваевском совхозе, такой порядок давно заведен! А там хозяйство образцовое… Если корову в одно время доить, так она к этому времени и молоко готовит.
– Ишь ты! Переняла, значит… – сказал дядя Кузьма, снимая свой белый фартук. – То-то я гляжу – у тебя вроде все не так, как у других. Так-то получше выходит!
Катерина, улыбнувшись, пожала плечами. И, усевшись доить, ответила:
– Мало ли что получше, да ведь зато и потруднее и забот побольше…
В коровник вошла молодая доярка Тоня Кукушкина и, прислушиваясь к разговору, задержалась на пороге. Узкие черные глаза ее настороженно засветились: «Ну-ка, ну-ка, послушаем, что еще скажет. Как еще выхвалится?..»
Но Катерина уже начала дойку.
– Ну, делай, делай свое дело, – сказал дядя Кузьма, – мешать не буду. Уже и утро подступает… Вон и еще одна молодка пришла… И Степан уж сено привез… А вот и бригадир наш идет. Доброго здоровья, Прасковья Филипповна! Люди на работу встают, а я, как ночной филин, спать пойду. Чудно!.. А вот и еще молодка. Веселого веселья, Аграфена Иванна!..
– «Веселого веселья»! – фыркнула Тоня. – Масляное масло! А что, масло бывает не масляное?
– Масло не масляное не бывает, – возразил дядя Кузьма, – а вот невеселое веселье бывает. Ну, да молода еще…
И пошел было из коровника, но доярка Аграфена, любившая позубоскалить, остановила его:
– А вот ты-то, дядя Кузьма, оказывается, стар становишься!
Дядя Кузьма приосанился, расправил усы:
– Как, то-есть?
– Да как же: нынче ночью у телятника какой-то неизвестный человек объявился, а тебя и след простыл! Дроздиху-то чуть не до смерти напугал!..
– Какой человек? Еще что сболтнешь! Чудно! Да кабы кто чужой, я бы сейчас задержал!
– Задержал бы! Небось, испугался, под ясли залез!
Дядя Кузьма в недоумении глядел то на Аграфену, то на Прасковью Филипповну. Аграфена от души рассмеялась, и круглые свежие щеки ее сразу заполыхали румянцем. Подошли и другие доярки и подхватили Аграфенин смех – все уже знали, как ночью девушки напугали сторожиху Наталью Дроздову.
– Стареешь, стареешь, дядя Кузьма!
– А ну вас! – отмахнулся дядя Кузьма. – Вам бы только зубы продавать! Пришли, натрещали чего-то. Чудно, право! Пойду-ка лучше спать, это дело вернее будет!
И, надвинув шапку, пошел из коровника.
