– Какие вкуснее? – спрашиваю я Люка, сидящего на другой стороне стола, и морщусь. Уже несколько дней продолжаются ложные схватки, и я, чтобы хоть чем-то занять себя и отвлечься, пеку печенье. Ребенок не оставляет попыток выбить из меня все дерьмо, и я чувствую себя выброшенным на берег китом. Как по мне, человек, который сказал, что беременность – это нечто прекрасное, заслуживает мучительной смерти.
В последние дни радость сменилась желанием выписать ребенку уведомление о выселении.
Только Люк не дает мне сойти с ума. Только Люк вызывает у меня улыбку. Сразу как он выпрыгивает из школьного автобуса, мы ковыляем домой, и я достаю две тарелки печенья.
В одной руке у Люка печенье с макадамией и белым шоколадом, а в другой – с драже и арахисовым маслом. Он поочередно откусывает то от одного, то от другого, как истинный ценитель.
И, полагаю, за последнее время Люк им действительно стал. Нам приходится постоянно чистить ему зубы, чтобы компенсировать вред от потребления сахара.
Его глаза закрыты, а указательный палец драматично направлен вверх. Я не могу сдержать смех.
– С драже, – объявляет он.
– Да. Думаю, ты прав. – Со стоном подтверждаю я, присаживаясь на соседний табурет и откусывая кусочек.
– Эй, Уилла, – поворачивается он.
– Эй, Люк, – подмигиваю я в ответ.
– Можно тебя кое о чем спросить?
– Всегда пожалуйста.
В его широко распахнутых голубых глазах появляется нотка неуверенности, и он поджимает губы:
– А как ребенок будет тебя называть?
– Ну, младенцы не умеют говорить, Люк, так что, скорее всего, он будет лепетать какую-то чушь.
Он фыркнул и закатил глаза – точная копия отца.
– Я имею в виду, когда научится говорить. Он будет называть тебя мамой?
Я жую и всматриваюсь в его лицо. Я знаю его меньше года, но все равно удивляюсь, как сильно он изменился.
– Думаю, да.
Люк со вздохом опускает плечи и переводит взгляд на печенье.
– Как ты думаешь… – Он снова поднимает на меня глаза. – Как ты думаешь, ничего, если я тоже буду называть тебя мамой?
Во мне играют гормоны, я часто-часто моргаю, глядя на маленького мальчика с широко распахнутыми милыми глазками.
– Чувак, ты можешь называть меня как вздумается. Я знаю, что я не твоя мама, но люблю тебя как родного. Ты в курсе, что сначала я полюбила тебя, а потом твоего отца?
В его глазах вспыхивает искра.
– Правда?
Я киваю, тяну его к себе и обнимаю за плечи:
– Правда.
Он обхватывает меня за талию. Вернее, за то, что от нее осталось. И я чувствую, что сейчас я только живот и грудь.
– И я тебя люблю, Уилла. Даже несмотря на то, что ты, кажется, описалась.
Я наклоняюсь проследить за его взглядом:
– Окей. Самое время звонить твоему папе.
Кейд врывается в палату, как на ринг. Он бросается ко мне, и я еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться над свирепым выражением его лица. Смерть мамы стала для него серьезной травмой, и я понимаю, как он обеспокоен сейчас.
Мы много говорили о ней. Изабель Эмма Итон. Женщина с очаровательными голубыми глазами, с которой они вместе бросали монетки в колодец желаний.
– Ред, – выдыхает он и притягивает меня к себе, от него пахнет соснами и потом. Самый мужественный аромат.
Он приехал прямо с полей. Харви отвез меня в больницу, а Ретт на квадроцикле отправился на поиски Кейда. Хоть я и так все время держала себя в руках, но его присутствие успокаивало.
– Как ты себя чувствуешь? Я приехал, как только смог. – Широкой ладонью он поглаживает меня по голове, и я закрываю глаза. Мне нравится, когда он так делает.
– Уже лучше, – отвечаю я, когда он целует меня в лоб.
– Все в комнате ожидания. Я сказал им уйти.
Я хихикаю, но начинается сильная схватка. Я стискиваю руку Кейда и ловлю ртом воздух, но изо рта вырывается безумный ревущий звук.
Он продолжает гладить меня по волосам и не отнимает руки, хотя я сжимаю ее изо всех сил. Мы ходим. Я качаюсь на фитболе. Сижу в ванной. И когда поднимаю глаза на Кейда, говорю:
– Мне жаль, что после этого волшебство исчезло.
Он отвечает:
– Ничего страшного, я пережил достаточно отелов.
Мой истерический смех перерастает в схватки, более продолжительные и сильные, чем все предыдущие, и когда они наконец отпускают, Кейд помогает мне лечь в постель. Я говорю ему:
– Я знаю, что ты не сравнивал меня с коровой.
– Я бы никогда, – с усмешкой отвечает он. И как бы сильно не хотелось ударить его за шутку, все же тянет его обнять.
Этот мужчина, который еще пару месяцев назад казался таким холодным и печальным, перевернул весь мой мир и научил ценить себя. Не так, как я ценила раньше, совсем иначе: проще, спокойнее. Ценить себя просто потому, что это я.
Кроме того, он принес незнакомое мне прежде чувство удовлетворения собой. Чувство гордости и сопричастности. Он словно открыл мне глаза.
С самого начала все с Кейдом Итоном шло наперекосяк. И ни у него, ни у меня в жизни ничего не происходило правильно.
Так что, может, эта неправильность идеальна для нас?
Я теряю сознание в море нежного шепота, крепких объятий и сводящей с ума боли. Моментами я жалею об отказе от эпидуральной анестезии.
