Меня смешит ее вопрос. Пусть уж моя лучшая подруга выберет какую-нибудь бессмысленную деталь и зациклится на ней.
– Много воды. Думаю, еще неделю на нее не буду смотреть. Помнишь, как от «Егермейстера» мне поплохело?
Она смеется:
– Да. Тебя тогда стошнило в такси, и водитель спросил, не пила ли ты «Егермейстер» – вся машина им пропахла.
Меня передергивает.
– Я до сих пор не прикасалась к нему после того случая. Впрочем, сейчас у меня такая реакция и на воду.
– Тебя тошнит?
– Немного, – признаюсь я, – но вряд ли из-за гормонов.
– Из-за Кейда?
– Да. И из-за Люка. Я волнуюсь. И скучаю, а ведь прошел только день с тех пор, как я уехала. Я не должна настолько зависеть от него. Я должна найти в себе силы выдержать день вдали, не скучая так сильно, что становится плохо. Я даже заснуть не могу, – рычу я с досадой.
Саммер с мягкой улыбкой протягивает руку, чтобы убрать мне за ухо выбившуюся прядь.
– Уилл, добро пожаловать в любовь.
Я зажмуриваюсь и откидываюсь на спинку дивана:
– Худшее, мать его, чувство. Почему людям нравится влюбляться? Одержимость, эмоциональность и привязанность. Влюбленность переоценена, если хочешь знать мое мнение.
– Я знаю, что ты шутишь, когда расстроена.
– Господи. Вы с Кейдом сговорились против меня что ли? Почему вы оба это подмечаете? Оставь мои странности в покое.
– Уилла, грустить – это нормально. Нормально чувствовать себя подавленным. И более чем нормально, что тебе нужно пару дней побыть одной, чтобы все переварить. Или переосмыслить. Ты можешь вывернуть все наизнанку так, что тебе покажется, будто все иначе, чем на самом деле.
Я закрываю лицо руками, по щекам текут слезы:
– Как на самом деле? Я не знаю.
Саммер поглаживает меня по спине, потому что она своего рода ангел, посланный на землю. Она лучше многих из нас.
– Я не знаю, как на самом деле. Но вижу так: два умных и любящих взрослых человека справляются с трудностями наилучшим им известным способом.
Я всхлипываю.
– Два человека, оба в прошлом немного потерянные, оказываются на одном пути и идут по нему вместе.
Я опускаю голову и уже не скрываю слез. Кажется, Саммер
– Два человека, которые счастливее в обществе друг друга, чем поодиночке. – По голосу слышно, что и она плачет. – Им лучше вместе, чем порознь.
Я поворачиваюсь и обнимаю ее, думая, а не свалить ли неконтролируемое рыдание на гормоны.
– Только не заставляй его ждать слишком долго, Уилл, – шепчет она мне на ухо. – У него без тебя сердце разрывается.
Она говорит о разбитом сердце, и я теряю остатки контроля. От моих слез намокает рукав ее кофты, потому что я думала, мне нужно личное пространство.
Но и у меня без Кейда разрывается сердце.
Все, что мне требуется в главном доме, – мешки с цементом из сарая. Все, что мне нужно, – изматывающий физический труд. Одиночество. Вдали от жалостливых взглядов и властной семьи.
Но вот я смотрю на Люка, кричащего «привет» в колодец. Это должно заставить меня улыбнуться, но сегодня улыбаться трудно.
Улыбаться, когда Уиллы нет рядом, – невозможно.
– Пап, как думаешь, внизу кто-нибудь живет?
Окей. Жутко.
– Нет, чувак, там просто куча монет.
Он с любопытством склонил голову:
– Монеты?
С тяжелым вздохом я бросаю сумки по обе стороны от себя и подхожу к колодцу.
– Да. Мы с мамой бросали в колодец монетки и загадывали желания. – Я смотрю вниз, в черную дыру и ощущаю родство с ней. Пустота. Эхо.
– С бабушкой? – Люк знает все о бабушке Изабель, хотя ни разу в жизни ее не видел.
– Да. Она назвала ранчо в честь колодца. Когда они с дедушкой покупали землю, он сказал ей, что выбор названия за ней.
– Что ты загадывал? – Он снова заглядывает в темноту, и я кладу руку ему на плечо. Видеть его склонившимся над краем слишком волнительно.
Почесывая бороду другой рукой, я ломаю голову. Не могу вспомнить. Кажется, прошла целая вечность. Будто это было в другой жизни.
– Наверное, конфеты.
Люк одобрительно кивает:
– Умно. Сбывалось?
Уголки моих губ дрогнули. У него всегда получается поднять мне настроение. Зная мою маму, уверен, многие наши желания сбылись.
– Обычно, да.
– У тебя нет монетки? Я хочу загадать.
В животе возникает тяжесть, легкие сжимаются. Такой простой вопрос, и все же для меня он имеет огромное значение. Я делаю для своего мальчика то, что когда-то сделала для меня мама.
Я молча достаю из кармана бумажник и расстегиваю кармашек для мелочи.
– А важно, какая именно монета?
– Нет, дружок. – Я сую ему в руку серебряную монету и, убирая портмоне, останавливаюсь, затем слегка качаю головой и достаю еще одну.
Себе.
– Ладно, – начинаю я, сглатывая нехарактерный ком в горле. – На счет три. Закрой глаза.
Люк зажмуривается, и его лицо становится серьезным. Он очень сосредоточен.
Я запускаю пальцы в его мягкие, как шелк, медные пряди и закрываю глаза.
– Раз… два… три…
Плеск воды от упавших в нее монет смешивается со звоном ветряных колокольчиков на заднем крыльце.
С закрытыми глазами я загадываю Уиллу.
Жизнь с ней.
Семью с ней.
Старость и смех с ней.
Я открываю глаза и вижу, что Люк задумчиво смотрит на меня.
