– Будешь размахивать кулаками – кончишь как твоя мамуля, – флегматично замечает Ксандер позади. Он развалился на протертой софе как у себя дома и лениво щелкает кнопками мобильного телефона. По нему и не скажешь, что мы собрались задать Отбросам первую настоящую трепку. Впрочем, представления о трепке у нас явно разнятся.
– Ой, схлопнись, а? – отзываюсь я мрачно, но все-таки немного расслабляюсь: напряженные плечи опускаются ниже, руки больше не сжаты в кулаки. Шумно выдохнув несколько раз, я наконец оборачиваюсь к дверям. – Ничего страшного не случится, если кто-нибудь из них сгорит.
– Ты же себя сдашь, брат, – в голосе Ксандера отчетливо слышится усталость.
Такое впечатление, будто в какой-то момент друг возомнил себя мамочкой нашей маленькой компании. Проблема только в том, что мне мамочка не нужна – хватало и родной, к счастью, почившей.
Сто тысяч. Всего лишь в сто тысяч она оценила жизнь собственной дочери. Внутри поднимается волна ослепляющей злости – найти и уничтожить, размазать по стенке или развеять по ветру. Плевать, лишь бы уже выпустить наружу ту огромную тварь, что поселилась внутри три года назад. Жестокую, беспощадную, вечно голодную.
Несколько раз я заглядывал в зеркало и натыкался на собственное отражение, охваченное серебристым сиянием. Вокруг Ксандера же витал бледно-зеленый ореол. У каждого человека, куда ни глянь, был свой цвет, и это раздражало. Но если за способность спалить Либерти-Сити дотла и заставить людей подчиняться моей воле нужно заплатить такой мелочью, то я вовсе не против. Привыкну как-нибудь.
– И тогда провалится твой гениальный план, – продолжает Ксандер как ни в чем не бывало. Поднимается с дивана и расхаживает взад-вперед по небольшой пропахшей сыростью комнатушке. – Ты просто еще раз проиграешь.
Черт.
Тяжело выдохнув, я с силой пинаю ближайшую стену – на ней остается уродливая вмятина, но хуже дом уже не станет.
Черт.
Почему нельзя просто разнести эту дыру на куски и свалить? Потому что тогда меня загребут в тюрьму, и ни о какой мести можно и не мечтать. Да, от Отбросов останется горстка пепла, только вовсе не факт, что Моралес сегодня на районе. Не факт, что он вообще здесь появляется – в последние полгода вокруг ошиваются лишь его псы, а его величество король Либерти-Сити отсиживается где-нибудь в Коконат-Гроув, в уютной и дорогущей квартире.
Вот уж куда мне не добраться при всем желании, особенно после пожара.
Черт!
Я снова бью кулаком по стене, и рядом с одной вмятиной появляется другая, а ободранные обои медленно тлеют серебряным пламенем. Крепко выругавшись под нос на испанском, я похлопываю по едва зашедшемуся пламени ладонью – короткие всполохи гаснут, не успев обратиться настоящим пожаром.
Как бы ни хотелось признавать, Ксандер прав – если я хочу унизить Моралеса, превратить его в мелкого таракана на фоне остальных криминальных боссов Майами, действовать нужно иначе. Но это же не значит, что нельзя задать трепку другим Отбросам. Хотя бы тем псинам, что таскаются по Либерти-Сити, как натуральные сборщики податей.
Ко мне они тоже заглянут, а потом зайдут и к Ксандеру. Им плевать, с кого трясти деньги, хоть со вчерашних школьников, пусть и закаленных жизнью в неблагополучном районе. Пока наши ровесники думали, как перейти в старшую школу или в какой колледж поступить, я вовсю учился обращаться с пушкой, следил за младшей сестрой и вытаскивал мать из притонов.
Да и от поганых Отбросов умел отбиваться еще тогда, когда из оружия у меня были лишь кулаки. Теперь же я сам – настоящее оружие, куда более смертоносное, чем любой пистолет.
На губах проступает кривая улыбка, а бушующее внутри пламя немного успокаиваетсяи становится похожим на бескрайнее море огня, а не неукротимый лесной пожар. Может быть, не все еще потеряно. Может быть, я смогу держать себя в руках.
В глубине души надо мной заливисто смеется Эмилия. Маленькая смышленая Эмилия – а я ведь обещал вытащить тебя из этой дыры, которую мы по ошибке называли домом.
Черт!
Пламя вспыхивает до самого потолка, мгновенно сжирает старые обои на стене, превращая их в уродливые черные хлопья, но я не обращаю на это недоразумение никакого внимания. На месте этих обоев я хотел бы видеть кое-что другое.
Как опухшее лицо Бакстера Моралеса утопает в языках серебристого пламени, искажается от жара и плавится, словно свечной воск. Но никакого Моралеса здесь нет.
– Грег, твою мать! – слышится голос Ксандера будто бы издалека, а следом на стену, на пол и даже на одежду обрушивается поток ледяной воды.
Упавшие на лицо темные волосы и насквозь промокшая футболка приводят меня в чувство, пусть и не сразу. Все громче звучит позади шумное дыхание Ксандера и голоса за окном, все ярче ощущается непривычное чувство жара в груди, и лишь спустя минуту-другую до меня наконец доходит, что произошло.
