— Когда ты ушёл в первый раз, пятнадцать лет назад, — начала она, — я была разбита. Прошли годы, прежде чем я наконец приняла это, а потом ты снова вернулся. Чтобы вернуться, ты согласился на сделку, которую считал верной смертью, а когда уходил, был уверен, что погибнешь в следующем бою. Теперь ты забираешь мою единственную сестру, кроме которой у меня там от тебя ничего не осталось. Она молода, она напугана, и ты уже признался, что ей, возможно, придётся сражаться за свою жизнь. И ты ждёшь, что я позволю тебе уйти в третий раз?
Выражение её взгляда пронзило его, но Тирион воззвал к своему гневу, чтобы защититься от своих более глубоких, мягких эмоций:
— Чем именно ты, по-твоему, будешь, когда окажешься там?
— Без разницы, — сказала она. — Покуда я могу помогать ей, или им. Они — лишь дети.
— Ты будешь рабыней, Кэйт, и как только на тебя наденут ошейник, пути назад не будет. Поверь мне в этом, я пытался. Ты не только будешь рабыней, ты ещё и будешь считаться практически бесполезной, ибо лишена силы. Единственная твоя ценность будет заключаться в твоей внешности, и это лишь принесёт тебе неприятности. Среди рабов Ши'Хар есть только одна наличность — секс, но ты не сможешь ею расплачиваться — они будут просто забирать у тебя то, что захотят.
По мере того, как он говорил, её лицо всё больше бледнело, но её упрямство никуда не делось:
— Ты сказал, что ошейник такое не позволяет.
Тирион презрительно ухмыльнулся:
— Только наиболее распространённую форму проникновения, а ведь есть много способов получить удовольствие… или изнасиловать кого-то.
— Я видел, как ты общался с ними вчера. Они не посмеют…
— Меня тебе следует бояться в первую очередь, — прорычал он. — Иди домой.
— Иначе что? — сказала она, хмуро глядя на него в ответ.
В Эллентрэа единственной реакцией на подобный вызов были насилие или покорность. Его самоконтроль дал сбой, и его рука метнулась вперёд, схватив её за волосы на затылке. Ему хотелось сделать ей больно, но вместо того, чтобы её ударить, он направил свою ярость в иное русло. Подавшись вперёд, он нагнул её голову вбок, и крепко укусил за ухо.
Кэйт заорала, отталкивая его обеими руками, но не могла вырваться. Она вскинула вверх колено, пытаясь ударить его в самое уязвимое место, но он этого ожидал, и извернулся в сторону. Тирион сделал ей подсечку, и позволил упасть на землю.
Прежде чем она смогла подняться, он набросился на неё, прижав к земле. Кэйт была беспомощна. Зверь внутри него поднял голову, требуя, чтобы Тирион насытил его. «Кровь и пепел», — подумал он. «Кровь и пепел». Кэйт перестала сопротивляться, уставившись на него своими изумрудными глазами.
Одинокая слезинка выкатилась из её глаза, упав на землю.
Тирион замер. Он делал Кэйт больно. Он делал больно единственной женщине, которая вообще испытывала к нему какие-то чувства. «Чтобы заставить её вернуться домой», — напомнил он себе, но знал, что это была ложь. Он хотел её. Принуждение к возвращению домой было лишь поводом.
Она столкнула его с себя, почуяв его колебания:
— И это всё? — потребовала она. — Разве ты не хочешь доказать, насколько ты злой? Неужели не можешь довершить начатое?
Он отвёл взгляд:
— Я сделаю тебе гораздо хуже.
— Как? Укусишь за второе ухо?! Притворишься, что изнасилуешь меня? Я тебя не боюсь! — Он никогда прежде не видел Кэйт такой разъярённой.
Каким-то образом Тирион потерял контроль над ситуацией. Пятнадцать лет он был среди Ши'Хар, и ему постоянно прививали жестокость и безразличие, однако Кэйт потребовалось лишь пятнадцать минут, чтобы сорвать с него эти годы, и он чувствовал себя как неуверенный мальчишка, каким когда-то и был. На миг Тирион стал лишь воспоминанием. Даниэл Тэнник глазел на девушку, которую когда-то безнадёжно любил, и боль от всего содеянного грозила сокрушить его.
«Нет, нет, нет, нет… нет! Она должна вернуться домой».
Кэйт пристально следила за его лицом, её гнев испарился, когда она увидела, как задрожали мышцы вокруг его губ. Лицо Даниэла искажалось, менялось, как если бы в него внезапно ударила волна горя. Твёрдый, безразличный фасад рушился, а под ним лежал океан страдания. «Он вот-вот потеряет голову», — подумала она. Осознание этого заставило её ощутить одновременно ликование и страх. Её «Даниэл» всё ещё был там, внутри, но её также беспокоило то, что он может расклеиться, совсем сломавшись.
Внезапно неуверенность охватила уже её саму. Интуиция твердила, что у неё были два возможных пути. Обнять его — и он растворится. Если чьего прощения его внутренний ребёнок и искал, так это её, и если она его простит… то это может вызвать лавину. Он был уязвим. Его душа сможет начать исцеление лишь в её объятиях.
Но это также может полностью погубить его. Сможет ли он не расклеиться?
Второй путь был очевиден. Отказать ему. Сделать ему больно. Резкое обращение с такой холодной жестокостью, какую он привык ожидать, скорее всего вернёт его к тому мышлению, которое стало для него нормальным. Вызвать дьявола можно было лишь ненавистью.
