Борис миновал площадь, прошел мимо летнего кафе. За столиками сидели беззаботные люди, и оттого Кондрашову стало Почему-то смертельно тоскливо. Он прошел мимо пассажа и оказался на улице, по которой бежал игрушечный трамвай, похожий на вагончики детской железной дороги.
Борис увидел греческий ресторан и решил пообедать.
Он сидел у окна, смотрел, как по улице бегут трамваи, как не торопясь идут редкие прохожие, и тоска опять навалилась на него.
Борис закурил, но вкус сигареты был травянист и неприятен. Он попросил официанта принести ему французские «Капораль» без фильтра, вынул круглую сигарету и затянулся. Табак был крепок. Пара затяжек вернула его к реальности.
Время еще было, и Борис пил кофе, курил и думал о том, с кем он должен встретиться.
Инструкция Вдовина была точной. При выходе на Парапет он должен надеть сине-белую куртку, которая лежала у него в сумке, подойти к Музею моря и сесть на крайнюю скамейку напротив входа. Все. К нему должны подойти.
Борис прикинул по карте: до городского пляжа, именуемого Парапет, ходу отсюда было не больше десяти минут.
Он Все-таки рассчитался и пошел к морю.
Пляж в Гааге был больше похож на центр воскресных увеселений. На несколько километров вдоль берега теснились бары и ресторанчики. По Парапету катилась толпа гуляющих.
Борису на минуту показалось, что он вновь попал в Мапуту, там так же бесцельно гуляли по пляжу негры.
Господи, до чего же их здесь много! Неужели съехались на уикэнд со всей Голландии?
Правда, здесь они были не такие нахальные, как в Мозамбике. Там ему и его ребятам частенько приходилось драться с наглыми аборигенами.
Нет, в Европе они ведут себя потише. Но это ненадолго. Кто-кто, а Кондрашов прекрасно изучил повадки чернокожих. Общаясь с ними постоянно, он со смехом вспоминал детские переживания над «Хижиной дяди Тома» и влюбленность в сильного и отважного Геркулеса из «Пятнадцатилетнего капитана».
Все-таки, наверное, юаровцы были правы, говоря о неграх с затаенной опасностью.
К сожалению, ее не чувствует в полную силу цивилизованная Европа со своим бюргерским либерализмом.
Вон их сколько, негров, со своими толстозадыми женами и выводками нахальных, крикливых пацанов. Они и в Африке, несмотря на голод и эпидемии, плодятся, как кролики, а в инкубаторских условиях Европы… Скоро они и мусульмане захватят эти благословенные края, вытеснив в резервации тех, кто когда-то считался здесь хозяевами.
Кондрашов сел на лавочку и закурил, на другом ее краю вольготно расположились два негра в пестрых тряпках, разложившие на лавочке жратву, пиво, мороженое. Они жадно ели, недружелюбно поглядывая на белого в двухцветной куртке, словно говорили: «Ну чего ты сюда приперся? Другого места не нашел?»
Капитан посмотрел на них тяжело и мрачно. Посмотрел и отвернулся. Он-то помнил слова Киплинга, что на всех поступках белого человека должна лежать печать неизбежности.
И это, видимо, поняли его шумные соседи и сразу затихли.
Кондрашов курил, разглядывая фланирующую толпу.
Чья-то рука легла ему на плечо.
Борис обернулся.
За его спиной стоял человек в такой же куртке. Кондрашов встал. Господи! Он же прекрасно помнит это словно вырубленное из дерева лицо со шрамом на щеке. Спокойный прищур светлых глаз, тяжелый подбородок боксера. Связник засмеялся:
– Ну вот, Борис, мы и встретились.
И уплыла, словно ее вообще не было, набережная в Гааге. Рестораны растворились, исчезли палатки, парни с тигренком и фотоаппаратом.
…И услышал Кондрашов океанский прибой, и запах джунглей и пены на берегу почувствовал. И крик, протяжный и тревожный, услышал. Голос какой-то рогатой птицы, к которому он не мог никогда привыкнуть.
И пот свой почувствовал, и рубашку промокшую, неприятно липнущую к телу.
И звезды увидел мохнатые, как скорпионы, прибитые к черному пугающему небу.
Его втащили в палатку Сережа Попов и Олег Голицын. Белого, в форменной одежде с майорскими четырехугольниками на погонах.
– Где взяли? – спросил Борис.
– В ста метрах от лагеря, – отдуваясь, ответил Серега.
– Сопротивлялся?
– Не успел.
– Посадите его на ящик, – приказал Борис.
В блекло-желтом свете аккумуляторной лампы лицо задержанного казалось старым и измученным.
– Вы кто? – спросил Борис.
– Какая разница, – усмехнулся задержанный.
– Вы офицер армии ЮАР?
– Нет.
– Так кто же?
– Я из бригады полковника Матерса.
– Наемник, – прищурился Борис.
– А вы кто, русский? Робин Гуд, маленький лорд Фаунтлерой? Вы тоже наемник. Только мы едем рисковать за деньги, на которые сможем неплохо пожить, а вы – за деньги для ваших бонз.
Задержанный встал. Был он крупным, с сильными руками. Рубашка порвалась, один погон свисал с плеча на грудь.
– Я хочу пить и курить.
– Снимите наручники, – приказал Борис. – Посадите его на стул и свяжите ноги.
Борис бросил на стол пачку сигарет, налил в стакан виски и воды.
– Кури и пей. Утром мы отдадим вас, майор, неграм.
– Лучше убейте меня, вы же знаете, как они пытают пленных. Отдайте меня в вашу спецслужбу. Мы же солдаты.
За пологом палатки катилась маслянистая африканская ночь. И они оба были чужие здесь.
