Дэвид Девант из-за болезни вынужден был уйти со сцены в пятьдесят. Говард Тёрстон упал без сознания после очередного представления и вскоре умер. Гудини сгубила самоуверенность: в 1926-м он разрешил одному из зрителей ударить себя в живот, и удар привёл к разрыву аппендикса. И наконец, бабушка. Клара всегда считала, что она сорвалась случайно, когда исполняла «Хватку жизни» на Таймс-сквер, но теперь усомнилась. Ведь бабушка незадолго до того потеряла мужа, Отто. Клара знает, каково это, цепляться зубами за жизнь. И знает, каково это — когда хочешь отпустить.
Клара достаёт из сумочки верёвку, свёрнутую кольцом, как змея. Это первая, с ней она делала «Хватку жизни» ещё в Сан-Франциско. Клара помнит её грубые волокна, тугое переплетение, щелчок, когда устремляешься вниз. Встав на столик в гостиной, она привязывает верёвку к массивной люстре.
Она ждала доказательств, что пророчество сбудется. Но в том-то всё и дело: доказать это предстоит ей самой. Она и есть ответ на загадку, вторая половина Януса.
Теперь они с гадалкой работают сообща, бок о бок, голова к голове.
Нет, страх никуда не делся. При мысли о том, что Руби сейчас в яслях — топает по комнате пухлыми ножками, визжит от восторга, — каждую клеточку Клариного тела пронизывает боль.
Может быть, надо дождаться знака. Стука — одного-единственного.
Клара уверена, что услышит стук. Две минуты, а его всё нет, и она ломает пальцы, дышит неровно. Три минуты, пять.
Руки начинают дрожать. Ещё минута — и она всё бросит. Ещё шестьдесят секунд, и она спрячет верёвку, вернётся к Раджу и выйдет на сцену.
И вот он, стук.
Клара задыхается, грудь ходуном; крупные, тяжёлые слёзы ползут по щекам. Стук всё громче, настойчивей — град ударов. «Да, — слышит она в этом стуке, — да, да, да».
— Мадам?
Кто-то пришёл, но Клара не обращает внимания. На дверь она повесила табличку «Не беспокоить». Если это горничная, она увидит.
Журнальный столик, дорогой на вид, сплошь из стекла и острых углов, оказывается на удивление лёгким. Отодвинув его к стене, Клара ставит на его место барный табурет из кухни.
— Мадам? Мисс Голд?
Опять стук. Страх обжигает Клару. Выйдя на кухню, она отпивает глоток виски, затем — джина. Голова стремительно начинает кружиться, и Кларе нужно согнуться пополам и опустить голову, чтобы сдержать тошноту.
— Мисс Голд? — окликает тот же голос, ещё громче. — Клара?
Верёвка болтается наготове, ждёт. Старый друг. Клара встаёт на табурет, собирает волосы узлом.
Ещё один взгляд в окно, на людской поток и огни. Ещё миг, чтобы запечатлеть в памяти Руби и Раджа; скоро она будет с ними говорить.
— Клара? — зовёт тот же голос.
Первое января 1991-го, как обещала гадалка. Клара протягивает ей руки, и они вместе уносятся в тёмное-тёмное небо. Порхают, словно листья на ветру, такие крохотные в бесконечной Вселенной; кружатся, сияют; кружатся снова. Вместе они освещают будущее, даже отсюда, издалека.
Прав был Радж. Она звезда.
Прежде чем заговорить с Майрой, Дэниэл видел её трижды: в первый раз — в кабинке библиотеки Регенстайна, она что-то писала в красном блокноте; потом — на пороге студенческого кафе в подвальчике Лектория Кобба, со стаканом кофе в руке. В её походке была стремительность — когда она скользнула мимо, Дэниэла будто током ударило. Туже стремительность отметил он про себя спустя пару недель, увидев, как она бежит вокруг стадиона Стагг-Филд; но обратилась она к нему лишь в мае 1987-го.
Он сидел в общей столовой и жевал бутерброд со свининой по-мексикански. (Знай Герти, что он ест свинину, с ней бы случился удар. Он даже к бекону пристрастился, держал его в холодильнике у себя в квартире в Гайд-парке, и наверняка всякий раз, когда приезжал в Нью-Йорк, Герти чуяла запах.) В три часа дня столовая была почти пуста. Дэниэл обедал в это время, потому что его смена на практике начиналась в шесть утра и заканчивалась в полтретьего. Он ощутил холодок, когда открылась дверь, и ещё раз — когда узнал вошедшую девушку. Быстрым взглядом окинув зал, она двинулась в сторону Дэниэла. Он делал вид, будто не заметил её, пока она не остановилась возле его столика на четверых.
— Вы не против?.. — На плече у неё была добротная кожаная сумка, в руках — охапка книг.
— Нет, — отозвался Дэниэл, вскидывая глаза, будто только что её увидел. И убрал со стола мусор: смятую жестянку из-под кока-колы, упаковку от соломинки, похожую на змеиную кожу, красную пластиковую коробочку из-под бутерброда с каплями свиного жира и коричневого соуса. — Нет, что вы.
— Спасибо, — ответила девушка сухо, по-деловому. И, сев наискосок от Дэниэла, достала тетрадь, пенал и взялась за работу.
Дэниэл опешил. Кажется, от него-то она ничего и не хотела. Конечно, могли у неё быть и другие причины выбрать этот столик: близко к буфету, к тому же у окна, под скудным чикагским солнцем.
