Нашаривая в рюкзаке книгу, он краешком глаза разглядывал девушку. Миниатюрная, но плотная; личико круглое, красивой формы подбородок, оливковая кожа усыпана веснушками; пушистые брови вразлёт, карие глаза, а ресницы очень светлые, золотистые. Прямые каштановые волосы до плеч.
Стрелка часов доползла до полчетвёртого, потом до четырёх. В четыре пятнадцать Дэниэл, откашлявшись, спросил:
— Что вы изучаете?
На коленях у девушки лежал серебристо-голубой плеер «Сони». Она сняла наушники:
— Что?
— Просто интересуюсь, что вы изучаете.
— A-а… Историю искусств. Еврейское искусство.
— Понял. — Дэниэл вскинул брови и улыбнулся, надеясь, что удачно изображает интерес, хотя на деле эта область не особенно его интересовала.
— Не одобряете?
— Не одобряю? Да что вы! — Дэниэл вспыхнул. — Вы вольны изучать что угодно.
— Спасибо, — ответила она с каменным лицом.
Дэниэл покраснел еще гуще.
— Простите меня, получилось высокомерно. Не хотел вас обидеть. Я и сам еврей, — добавил он из солидарности, а девушка покосилась на остатки бутерброда. — По происхождению.
— Значит, вам простительно, — сказала девушка и улыбнулась. — Меня зовут Майра.
— Дэниэл.
Стоит ли протянуть ей руку? Обычно он так не робел перед женщинами, а сейчас отважился лишь на ответную улыбку.
— Значит, от религии вы отошли? — поинтересовалась Майра.
— Да, — признался Дэниэл.
В детстве синагога была для него островком покоя: бородачи в шёлковых накидках с их ритуалами, яблоки в меду и горькие травы, молитвы. Он придумал собственную молитву и повторял каждый вечер, с завидным постоянством, как будто одно пропущенное слово чревато страшными бедами. Но страшные беды на него и вправду обрушились: он потерял отца, а следом и брата. Вскоре после смерти Саймона Дэниэл и вовсе бросил молиться. Отказ от веры дался ему легко, без внутренней борьбы. Вера ушла непринуждённо, не устояв перед логикой, — точно так же, заглянув под кровать, убеждаешься раз и навсегда, что никаких привидений там нет. Вот где уязвимое место Бога: он не выдержал критического анализа. Сдался. Исчез.
— А вы немногословны, — заметила Майра.
Что-то в её тоне заставило его рассмеяться.
— Дело в том, что… когда говоришь о религии… легко задеть человека. Или заставить защищаться. — Чтобы Майра не начала защищаться и сама, он добавил: — Я нахожу в религиозной традиции немало ценного.
Майра заинтересованно склонила набок голову:
— А именно?
— Мой отец был человек набожный. Я уважаю отца, и веру его уважаю. — Дэниэл умолк, собрался с мыслями; впервые в жизни он высказывал их вслух. — В известном смысле религия — высшее достижение человечества. Изобретя Бога, мы научились сознавать свои ограничения, а заодно придумали удобные отговорки, чтобы верить, что мы лишь отчасти способны управлять своей жизнью. На самом же деле большинству людей по душе некоторая доля беспомощности. И я уверен, что нам дана власть над нашей жизнью — столь огромная, что до смерти нас пугает. Возможно, выдумав Бога, человечество преподнесло себе величайший дар — дар душевного равновесия.
Майра приподняла уголки губ полумесяцем. Вскоре эта гримаска станет Дэниэлу такой же родной, как её маленькие прохладные ладони, как родинка на мочке левого уха.
— Я прослеживаю судьбу произведений искусства, похищенных нацистами, — сказала, помолчав, Майра. — И я обратила внимание, какой долгий путь проходит каждое. Скажем, «Портрет доктора Гаше» Ван Гога. Он был написан в 1890-м в Овер-сюр-Уаз, за месяц до самоубийства Ван Гога. Картина четырежды переходила из рук в руки — от брата Ван Гога к вдове брата, затем к двум частным коллекционерам, — и наконец её приобрёл Штеделевский художественный институт во Франкфурте. Когда в 1937-м музей разграбили нацисты, она очутилась у Германа Геринга, а тот её продал немецкому коллекционеру. Но тут начинается самое интересное: тот коллекционер перепродал портрет Зигфриду Крамарски, еврею-банкиру, сбежавшему в 1938-м в Нью-Йорк, спасаясь от Холокоста. Правда, удивительно? — картина в итоге очутилась в руках у еврея, прямиком от приспешника Геринга! — Майра теребила наушники, она вдруг смутилась. — Я полагаю, Бог нам необходим по той же причине, что и искусство.
— Чтобы радовать глаз?
— Нет, — Майра улыбнулась, — чтобы открывать перед нами неведомые возможности.
Эту утешительную мысль Дэниэл давным-давно отбросил, но, несмотря на разногласия, его тянуло к Майре. В выходные они пили вино и слушали «Землю благодати» Пола Саймона из магнитофона, который Майра поставила у открытого окна своей квартиры на третьем этаже в доме без лифта. Когда она запустила руки в задние карманы его джинсов и притянула его к себе, его накрыло такое блаженство, что стало почти неловко. Он лишь сейчас осознал, как долго был одинок.
