Дэниэл выплеснул зловонную жижу в раковину, и облако мушек разлетелось. Герти запыхтела от обиды. Возле раковины стоял на алюминиевом подносе покупной кугель — упаковка не тронута, засохшая лапша блестит как лакированная. Окна здесь, как и в спальне, были закрыты листами бумаги.
— Окна-то для чего заклеила?
— В них тоже отражения, — сказала Герти, глядя на него округлившимися глазами, и Дэниэл понял: дальше так продолжаться не может.
Герти вначале отказывалась переезжать, но в душе была польщена, что Дэниэл хочет быть с ней поближе, и рада, что одиночеству ее конец. В августе они забрали её из Манхэттена к себе. Варя тогда уже жила в Калифорнии и работала в Институте геронтологии имени Дрейка, но прилетела в Нью-Йорк помочь с переездом. К вечеру квартира была опустошена, обезличена, и Дэниэл ужаснулся: что же он натворил! Когда вынесли давно выгоревшее зелёное бархатное кресло Шауля — на редкость уродливое, но всеми любимое, — осталось лишь разобрать двухъярусные кровати.
— Не буду смотреть. — В голосе Герти слышалась угроза пополам с отчаянием.
Двухэтажные кровати были куплены в «Сирс» лет сорок назад, но даже когда не стало ни Клары, ни Саймона, Герти упорно отказывалась их разбирать. Сначала говорила: если все сразу нагрянут — и Дэниэл с Майрой, и Варя, — каждому нужно будет место для сна. Дэниэл предложил разобрать хотя бы одну пару, однако Герти так развыступалась, что Дэниэл больше ни о чём подобном не заикался. А сейчас, перед тем как Майра повела её к машине, Герти захотела сфотографироваться на фоне кроватей. Встала возле них с сумочкой, бодро улыбаясь, как туристка на фоне Тадж-Махала, а затем выскользнула из спальни, отворачиваясь к стене, чтобы никто не видел её лица.
Закрыв за матерью входную дверь, Дэниэл вернулся в спальню. Сначала он не заметил Варю. Но с её кровати, с верхнего яруса, донёсся всхлип, и, подняв глаза, он увидел ногу, свисавшую с края. Слёзы катились из Вариных глаз, оставляя на матрасе влажные пятна.
— Ви… — окликнул он сестру. Потянулся к ней, но сразу одумался: Варя не любит, когда ее трогают. Много лет его обижала Варина привычка уклоняться от объятий, её холодность. Их всего двое осталось, а она могла неделями не отвечать на звонки. Но что он мог сделать? Им обоим поздно меняться.
— Я вспоминала, — всхлипнула Варя, — как здесь спала.
— В детстве?
— Нет. Когда мы стали уже взрослыми. Когда я здесь… — она запнулась, — гостила.
Слово явно было наполнено для неё смыслом, Дэниэлу неведомым. Так всегда бывало с Варей: она воспринимала мир по-иному, всюду чуяла невидимые предзнаменования и угрозы — к примеру, обходила ничем не выдающиеся места тротуара. Много раз он порывался её расспросить, но затем будто бы возникшая меж ними связь обрывалась. Вот и сейчас: небрежно смахнув рукой слёзы, Варя ступила на лестницу. Но спуститься не смогла. Ветхая лестница, прикрученная к верхней кровати шурупами, не выдержала Вариного веса и хрустнула, шурупы вылезли наружу. Лестница накренилась; Варя вскрикнула, болтая в воздухе ногой.
Спрыгнуть с верхнего яруса на пол — пара пустяков, но Варя цеплялась за поручень, испуганно поглядывая вниз.
Дэниэл протянул руки:
— Иди ко мне, старушка!
Варя задумалась. И наконец с тихим смешком устремилась к нему, положив руки на плечи. Дэниэл взял её под мышки и бережно поставил на пол.
Пятнадцать лет назад в сан-францисском колумбарии прощались с Кларой. Радж хотел, чтобы её похоронили в Куинсе, рядом с родными, но Герти с самого начала воспротивилась. Когда Дэниэл стал возражать, она в ответ сослалась на еврейский закон — дескать, самоубийц запрещено хоронить ближе чем в шести футах от других евреев. Можно подумать, только строгое соблюдение законов могло защитить оставшихся Голдов. Дэниэл бушевал, пока Герти не отступила; ещё немного — и он бы её ударил. Никогда он не думал, что способен поднять руку на мать.
Дэниэл с Майрой тогда только что переехали в Кингстон. Майру взяли доцентом кафедры искусствоведения и иудаики в университет штата Нью-Йорк в Нью-Полце, а Дэниэл устроился в госпиталь на ночные дежурства. Через месяц ему выходить на работу, через полгода свадьба — а у него полнейший упадок сил. Смерть Саймона его и так сокрушила; потерять ещё и Клару было немыслимо. Как выдержит такой удар семья? После похорон Дэниэл ввалился в ирландский паб на Джири-стрит и, уронив голову на стойку, зарыдал. Ему было всё равно, как он выглядит, как звучат со стороны его слова «Господи, Господи, все умирают!», пока он не услышал ответ.
— Да, — отозвался человек, сидевший на соседнем табурете, — и привыкнуть к этому невозможно.
Дэниэл поднял голову Незнакомец был примерно одних с ним лет, рыжеватый, с густыми бачками. Глаза — необычного оттенка, золотистые — покраснели и припухли. Щёки и подбородок заросли щетиной.
Он поднял кружку с «Гиннессом»:
— Эдди О Донохью.
— Дэниэл Голд.
Эдди кивнул:
— Я видел вас на похоронах. Я расследовал смерть вашей сестры. — Из кармана чёрных брюк он выудил удостоверение агента ФБР. «Специальный агент», рядом — неразборчивая подпись.
