Дэниэл выезжает со стоянки; до Кингстона чуть меньше часа пути. Что скажет он Майре? До сих пор к нему обращались за советом, спрашивали его согласия — считали кем-то вроде оракула. Теперь он неотличим от толпы, как священник, лишённый сана.
— Вот гад! — возмущается Майра, когда Дэниэл, упав в её объятия, рассказывает всё. — Мне он с самого начала был неприятен — как его, Бертрам? Бертранд? Баран! — Поднявшись на цыпочки, она берёт лицо Дэниэла в ладони. — Где порядочность? Где, чёрт возьми, порядочность?
Свет из гаража озаряет лес, что граничит с их садом. Олень нюхает валежник за ближним рядом деревьев. Листья в этом году пожухли рано.
— Постарайся извлечь из этого пользу, — советует Майра. — За эти две недели мы продумаем твою защиту. А ты пока что передохни и подумай, чем заняться.
Перед Дэниэлом пробегает, будто на телеэкране, список противопоказаний для службы в армии:
— Вспомни, что ты собирался сделать, но всё откладывал, — продолжает Майра. Она старается держать себя в руках, ради него, но тревоги не скрыть: когда Майра взволнована, она пытается забыться в делах. — Сделай ремонт в сарае. Или напиши родным.
Много лет назад Майра со своей всегдашней прямотой спросила, почему Дэниэл так холоден с сёстрами.
— Да нет никакого холода, — возразил Дэниэл.
— Но вы и не близки.
— Когда как, — уклонился от ответа Дэниэл, хотя правда была довольно неприглядна. Временами при одной мысли о сёстрах и брате его переполняла любовь, звенела в сердце, как шофар[46], радостная, мучительная, неотделимая от него, — эти трое созданы из того же звёздного вещества, что и он, знакомы ему с начала всех начал. Но стоило им встретиться, его могла вывести из себя любая мелочь. Проще было думать о них словно о персонажах — строгая Варя; Клара, мечтательница и сумасбродка, — чем терпеть их рядом во всей красе, взрослыми, с утренним запахом изо рта и необдуманными поступками. Их жизни ускользали от него, как змеи, в незнакомый лес.
В ту ночь он долго не может уснуть, лишь дремлет урывками. Мысли о брате и сёстрах наплывают, как волны на песок. Однажды, когда они всей семьёй отдыхали в Нью-Джерси, Шауль повёл детей в кино, а Дэниэл не пошёл, ему хотелось поплавать. Было ему тогда семь лет. Вдвоём с Герти они вынесли на пляж щелястые пластмассовые стулья, и Герти устроилась с книгой, а Дэниэл вообразил себя Доном Шолландером, который в прошлом году выиграл четыре олимпийских золота в Токио. Когда волны понесли Дэниэла прочь от берега, он не сопротивлялся, а заворожённо наблюдал, как его увлекает всё дальше и дальше от матери. Когда он выдохся, до берега было уже метров пятьдесят.
Вода плескала ему в нос и в рот. Ноги беспомощно болтались, длинные, бесполезные. Дэниэл отплёвывался, кричал, но Герти не слышала. Лишь когда внезапный порыв ветра унёс её панаму, она встала, потянулась за ней и увидела вдали среди волн голову Дэниэла.
Выронив панаму, Герти бросилась вперёд. Дэниэл видел всё как в замедленной съёмке, хотя на самом деле никогда в жизни она так быстро не бегала. Поверх купальника на ней был прозрачный балахон, и она придерживала полы; со стоном отчаяния она сорвала балахон и комком швырнула на песок. Под ним был чёрный закрытый купальник с юбочкой, обнажающий полные бёдра. Герти зашлёпала по мелководью и, вдохнув поглубже, поплыла. Скорей, молил про себя Дэниэл, захлёбываясь солёной водой, скорей, мамочка! В последний раз он называл её так, когда был совсем малышом. Наконец сильные руки подхватили его под мышки. Мать вынесла его из воды, и оба без сил плюхнулись на песок. Герти лежала вся красная, мокрые волосы липли к голове и стали похожи на лётный шлем, из груди её вырывались тяжёлые вздохи. Запыхалась, подумал Дэниэл, а потом вдруг понял, что мать плачет.
