В полночь, оставив Руби наедине с альбомами, Дэниэл заходит на кухню. На душе тепло после разговора с Руби. Надо скорей лечь рядом с Майрой — все остальное кажется ненужным и глупым. Но когда он достаёт из кармана спортивных брюк визитку Эдди, тепло мигом испаряется и сердце сжимает смертная тоска. Он упустил целые годы близости — с Руби или с ребёнком, который мог бы у него родиться. Видимо, была и ещё причина, почему он не уговаривал Майру подумать об усыновлении. Наверное, чувствовал, что недостоин быть отцом. Шауль вечно пропадал на работе, и Дэниэл взял на себя роль вожака для младших. Старался лицом к лицу встречать опасности, непредсказуемость, хаос. И вот чем всё обернулось.
«Винить вас, — говорил ему Эдди, — значило бы винить жертву». Но теперь уже ничего не исправишь, именно так он и думал всю жизнь. Годами наказывал себя за то, в чём не был виноват. Вместе с жалостью к себе в нём растёт и негодование против гадалки. Хочется, чтобы она понесла наказание — не только за Саймона и Клару, но и за него тоже.
Дэниэл идёт к входной двери, бесшумно отворяет её. Свистит холодный ноябрьский ветер, обжигает щёки, но Дэниэл выходит на крыльцо и, прикрыв за собой дверь, достаёт мобильник и набирает номер Эдди.
— Дэниэл? Что-нибудь случилось? — Дэниэл представляет агента в гостиничном номере. Тот, должно быть, и ночью за работой, рядом на столе чашка дешёвого кофе. Возможно, он думает о гадалке так же неотступно, как Дэниэл, и они в одной упряжке, связаны общей мыслью.
— Я кое-что вспомнил. — На улице около нуля, но он совсем не мёрзнет. — Вы спрашивали о Саймоне, предвидела ли гадалка его смерть, и я ответил, что не знаю. Но я помню, она предсказала Саймону, что он умрёт молодым. Предположим, Саймон знал, что он гей. Он напуган пророчеством, думает, что умрёт в двадцать лет, и вот ему шестнадцать, отец умирает, и Саймон решает жить по-своему. Теперь или никогда. И пускается в разгул — наперекор рассудку, вопреки осторожности.
— Ладно, — говорит с расстановкой Эдди. — А Саймон никаких подробностей не рассказывал?
— Нет, никаких. Я же говорил, мы были тогда детьми, он лишь однажды об этом упомянул, и всё равно это довод в пользу вашей версии, разве нет? Выходит, его она тоже подстрекала?
— Возможно, — соглашается Эдди, но голос у него отрешённый. Дэниэл рисует в уме другую картину: Эдди, наверное, уже в постели, переворачивается с боку на бок, прижимая плечом к уху мобильник. Тянется к тумбочке у кровати, гасит ночник — откровения Дэниэла его разочаровали. — Что-нибудь ещё?
Дэниэл выдохся, на смену горячке пришла усталость. И вдруг его осеняет. Если его слова оставили Эдди равнодушным — а то, может, он и вовсе утратил интерес к делу, — почему бы не взять расследование в свои руки?
— Да. Один вопрос. — Дэниэл выдыхает, и клубы белого пара повисают в воздухе, как парашюты. — Как её имя?
— А для чего оно вам?
Дэниэл лихорадочно соображает.
— Буду знать, как её называть. — Он говорит шутливым тоном, чтобы Эдди ничего не заподозрил. — А то всё «гадалка» да «гадалка».
Эдди медлит, откашливается.
— Бруна Костелло, — отвечает он наконец.
— Как? — У Дэниэла от волнения шумит в ушах.
— Бруна, — повторяет Эдди, — Бруна Костелло.
Бруна Костелло. Дэниэл смакует оба слова, каждый звук кажется ему значительным.
— И где она сейчас?
— Это уже другой вопрос, — уклоняется от ответа Эдди. — Позвоню вам, когда всё закончится. Когда подведём итог.
Утром в День благодарения Дэниэл просыпается раньше Раджа и Руби. Без четверти семь, молочно-розовый рассвет, где-то рядом шуршат белки, на побуревшей лужайке пасётся олень. Заварив кофе покрепче, Дэниэл устраивается в кресле-качалке у окна гостиной с Майриным ноутбуком.
Когда он набирает в поисковике имя Бруны Костелло, первая же ссылка — сайт ФБР, список разыскиваемых преступников.
