Но Майра ответила, что не хочет никого усыновлять. Диагноз ей поставили рано, в семнадцать лет, и за долгие годы она успела всё обдумать. Мало ли в жизни радостей, кроме материнства. Дэниэл понял, что расстаться с ней выше его сил, в душе, однако, горевал. В мечтах он всегда видел себя отцом. Глядя, как родитель выносит на руках из ресторана спящего ребёнка, Дэниэл всякий раз думал о сёстрах и брате. Вместе с тем он испытывал и страх перед отцовством. Перед глазами был лишь один пример, Шауль — холодный, отчуждённый. Невозможно было предсказать, станет ли он сам хорошим отцом. В юности он думал, что справится с этой ролью лучше, чем Шауль, хотя, скорее всего, обманывал себя. У него могло бы получиться и хуже.
Он возвращается в кабинет с двумя альбомами. Руби сидит по-турецки в изголовье кровати, опершись спиной о стену. Она похлопывает по матрасу, приглашая Дэниэла сесть. Залезть на кровать с ногами у него не хватает духу, и он, свесив ноги, открывает первый альбом.
— Уж и не помню, когда в последний раз смотрел, — признаётся он. Он ожидал боли, но при виде первой же фотографии (все четверо у крыльца на Клинтон-стрит, семьдесят два, Варя — нескладный подросток, Саймон — белоголовый малыш) его переполняет радость. Радость плещет через край, на сердце тепло. Ещё немного — и он заплачет.
— Вот мама. — Руби указывает на девочку лет четырёх-пяти, в нарядном зелёном клетчатом платье.
— Кто же ещё? — смеётся Дэниэл. — Это платье — её любимое; когда бабушка его забирала в стирку, она сразу в слёзы. В этом платье она воображала себя Кларой из «Щелкунчика». А мы-то евреи! Отец просто с ума сходил!
Руби улыбнулась.
— У мамы была сильная воля, да?
— Ещё бы!
— У меня тоже очень сильная воля. Одно из главных моих достоинств, — заявляет Руби. Дэниэла это смешит, но, взглянув на Руби, он понимает, что та не шутит. — Иначе все будут тобой помыкать. Тем более если ты женщина. Тем более в шоу-бизнесе. Так меня папа учил. Но и мама, думаю, согласилась бы.
Слова Руби отрезвляют Дэниэла: неужели ею тоже пытались помыкать? Если да, то как? Но Руби уже перевернула страницу и разглядывает снимки, сделанные в тот же день, — дети Голд парами.
— Это тётя Варя и дядя Саймон. Он умер от СПИДа, и я его не застала. — Руби вскидывает взгляд на Дэниэла, ища подтверждения своим словам.
— Верно. Он был совсем молод. Слишком молод.
Руби кивает:
— Скоро появится новое средство, трувада. Слышали? ВИЧ оно не лечит, но предохраняет от заражения. Я про него читала в «Нью-Йорк таймс». Жаль, что его ещё не было в те годы. Для дяди Саймона.
— Да, слышал о нём. Просто невероятно!
Трудно, а то и вовсе невозможно было представить подобное в разгар эпидемии, когда в стране ежегодно умирали от СПИДа десятки тысяч людей. В девяностые, когда появились первые лекарства, больные принимали в день по тридцать шесть таблеток, а в начале восьмидесятых никакого лечения и вовсе не было. Дэниэл представляет: Саймон, двадцатилетний мальчишка, умирает от неизвестной болезни, болезни без названия. Сумели ли в больнице хоть как-то облегчить его муки? На него накатывает то же чувство, что и несколько мгновений назад, — невыносимое сострадание, ещё более неотвязное, чем прошлая обида.
— На бабушку посмотрите! — Руби указывает на Герти. — Такая счастливая!
Бабушка. Ещё одно непривычное слово. Дэниэл глубоко тронут — значит, Руби считает их семьёй.
— Да, счастливая. Здесь она с твоим дедушкой, Шаулем. Лет им, наверное, по двадцать с небольшим.
— Он ведь умер раньше дяди Саймона? Сколько ему было?
— Сорок пять.
Руби устраивается поудобнее:
— Расскажите про него что-нибудь.
— Одно что-нибудь?
— Да, особенное. Что-нибудь интересное, о чём бы я не знала.
Дэниэл в раздумье. Он мог бы рассказать про «Мастерскую Голда», но почему-то вспоминается банка с белой крышкой и зелёными буквами.
— Знаешь, что такое корнишоны? Шауль их обожал. Причём не всякие. Пробовал и «Кейнс», и «Хайнц», и «Власич», пока не нашёл «Милуоки» — твоя бабушка их заказывала в Висконсине, в нью-йоркских магазинах их трудно было найти. Целую банку приканчивал в один присест!
— Ничего себе! — Руби хихикает. — И знаете, что самое смешное? Я люблю корнишоны с арахисовым маслом.
— Не верю! — Дэниэл делает вид, будто его вот-вот стошнит.
— Ещё как люблю! Режу на кусочки и кладу на бутерброд. Они, знаете, такие кисло-сладкие, хрусткие, а в масле кусочки арахиса тоже хрустят.
— Не верю! — твердит Дэниэл; теперь оба смеются. Смех звучит необыкновенно. — Ни капельки не верю!
