– После той аварии мама все время твердила про судьбу, – не слушая меня, произносит Кэролайн. – Не сетуй на судьбу. Нужно принимать все таким, как оно есть. Мы не в силах что-то изменить. Она так часто повторяла это дерьмо, что как бы я ее ни любила, мне хотелось ее придушить. Она всегда была такой жизнерадостной. Этого хотел бы твой папочка, – так она говорила. Разумеется, она ошибалась. Мне кажется, чего он действительно хотел бы – так это не сдохнуть, не дожив и до сорока пяти, в жуткой агонии, с легкими, расплющенными о руль машины.
Издав короткий смешок, Кэролайн снова прикладывается к бутылке.
– Но разве судьба была виной всему этому? Нет. Просто моему святоше-отцу было недостаточно нас с мамой. Он мечтал поселить в нашем доме еще одного ребеночка. Считал, что мама меня избаловала. Что я слишком холодна. Не умею сопереживать. Что мне нужен кто-то, о ком я могла бы заботиться. Мама, конечно же, не была с ним согласна. Она любила меня так же сильно, как я любила ее. Но и папу она тоже любила, так что его идеи о том, что в нашем гнезде должен появиться кукушонок, прорасли и в ней, и мама пошла на это. А потом внезапно только и слышно стало: «Эмма, Эмма, Эмма».
Кэролайн переводит на меня взгляд – лицо ее внезапно икажает гримаса гнева.
– И погляди, чем это для них закончилось. Могилой и инвалидным креслом. Я сидела на заднем сиденье, пристегнутая. Я была так зла! Я очень хорошо все помню. Яркое солнце. Папина восторженная болтовня. Моя сдерживаемая ярость. Перед выездом я закатила истерику. Кричала и кидалась вещами. Только в тот раз по-моему не вышло. Она такая милая, эта Эмма. Прекрасное имя для такой прекрасной малышки. Они были очарованы тобой – даже моя мама – и ожидали, что и я должна буду тебя полюбить. Будто мне было какое-то дело до твоих трагедий! Это были мои родители. Для тебя в нашей семье не было места.
Мои внутренности – меня проткнули, боже мой, меня проткнули осколком стекла… мама ведь тоже порезала себя осколком… – переворачиваются при мысли о том, как повернулась бы жизнь, если бы мне пришлось жить с этой семьей. Кэролайн в роли старшей сестры вместо Фиби. Какое несчастье произошло бы со мной в их доме? Из огня да в полымя… Пламя… Сковородка – есть поблизости сковородка? Что-нибудь, что можно использовать как оружие?
Я отрываю одну ладонь от раны, чтобы попытаться открыть ближайший ко мне ящик буфета, но Кэролайн оказывается быстрее. Метнувшись ко мне, каблуком своей туфли она пригвождает мои пальцы к полу. Боль обжигает, и, выдергивая руку, я не могу сдержать крик.
– А потом какая-то машина врезалась в нашу, и все изменилось, – как ни в чем ни бывало продолжает свой рассказ Кэролайн, пока я в агонии корчусь на полу. – Когда все произошло и я лежала там, слушая последние вздохи своего отца и стоны матери, то терявшей сознание, то приходившей в себя, и пока до меня еще не дошло, до какой степени отстойной с того момента станет моя собственная жизнь, мне очень хотелось протиснуться между сиденьями и сказать им: «Ну что, допрыгались? Будет вам урок». Судьба. Нет, я никогда не верила в судьбу. До того самого момента. Когда услышала твое имя в больничном коридоре. «Эмма? Младшая дочь Патрисии Бурнетт?» Я не могла поверить своим ушам. Эмма Бурнетт. Меня словно холодной водой окатили. Видишь ли, я была слишком мала, чтобы запомнить твою фамилию. Я слышала ее всего-то пару раз. Я перерыла все бумаги матери, но после несчастного случая она избавилась от всех документов по удочерению. Через какое-то время я смирилась с тем, что никогда не узнаю, кто ты и где живешь. Но потом, когда в больнице я услышала твое имя, я все вспомнила. Эмма Бурнетт. Вот как тебя звали.
– Моя семья здесь ни при чем, – выдыхаю я. – И я тоже. Я даже не знала об аварии. Я…
– Ой, кончай хныкать, Эмма, это мой звездный час! – Кэролайн пристально смотрит на мою рану. – Можешь зажимать сколько хочешь, я практически уверена, что задела печень. К несчастью. Я-то надеялась, что ты выживешь. Понесешь наказание. Что ж, хей-хо! – Она бросает мне кухонное полотенце. – Держи. Это может ненадолго продлить твою жизнь. Хочу, чтобы ты все слышала.
Печень, Господи, моя печень. Как бы там ни было, я плотно прижимаю полотенце к ране. Может, она промахнулась. Я ведь успела немного повернуться. Может, все еще будет хорошо. Может, все может быть, – думаю я, пока холод расползается по моему животу.
