Интересно, в тюрьме позволяется слушать музыку? Я с неохотой стаскиваю наушники – музыка теперь тоненько дребезжит вокруг моей шеи. Я прислушиваюсь. Никаких звуков. Я выхожу в коридор и через открытую дверь заглядываю к Хлое. Она рухнула на кровать как была, в одежде, и остатки напитка пролились на одеяло. Судя по следам засохшей слюны и пятнам на ее топе, ее, должно быть, немного вырвало. Повезло, что уснула сидя – она дышит. Пока что. Должно быть, тут не обошлось без алкоголя. Он не слишком сочетается со снотворным.
Оставив Хлою пребывать в отключке, я поворачиваю за угол, в сторону от детских комнат. Куда отправился этот вонючий мелкий говнюк? К папочке? Еще не войдя в спальню к Роберту, я слышу его храп. Спит как дитя, обнимая, словно плюшевого медведя, одну из подушек. Другая лежит холодная и нетронутая на пустующей половине кровати. Это заманчиво. Может быть, стоит начать с него? Нет. По плану первым идет мелкий, и мне не нравится, что я не знаю, где он.
Я проверяю их ванную – его там нет. То же с общей ванной и комнатой для гостей. Этот дом начинает меня бесить. Сколько пространства нужно этим людям? Я возвращаюсь в спальню к Роберту и внимательно осматриваю все еще раз. Заглядываю даже в корзину с грязным бельем. Мальчишки нигде нет. Наружу он выбраться не мог, потому что заднюю дверь я за собой заперла, а ключ положила в карман, как и ключ от передней двери. «Выходи, выходи, где же ты?» – шепчу я и опускаюсь на край кровати. Я начинаю злиться.
Словно в ответ на свой вопрос я слышу, как на другом конце коридора раздается тяжелый удар. Слишком тяжелый для маленького мальчика. Нахмурившись, я выхожу из спальни и выглядываю в большое окно. До меня доносится слабый стон, полный недоумения и жалости к себе. Должно быть, я потревожила Хлою, когда заглянула к ней.
Она показывается из-за поворота. Опирается о стену, чтобы как-то держаться на ногах. Голова ее клонится вниз, но она, заплетаясь, все же приближается. Очевидно, она стремится к лестнице. Пока я размышляю, стоит ли мне скрыться из виду и позволить ей упасть и сломать шею, ее затуманенный взгляд вдруг упирается прямо в меня. Я улыбаюсь. В ужасе она мгновенно распахивает глаза и издает вопль. Любопытно, как я сейчас выгляжу. Мокрая до нитки. Длинные волосы свисают на лицо – выбились, пока искала мальчишку под кроватями. Я улыбаюсь ей в темноте.
У Хлои подкашиваются колени, но она удерживает себя на ногах и даже пытается повернуть назад. Спотыкается возле окна, словно оттуда может прийти помощь.
– О, Хлоя, – вздыхаю я. – От тебя и правда одни проблемы. Лучше не сопротивляйся. Через минуту ты снова вырубишься – это очевидно. И если ты думаешь, что я собираюсь тащить тебя обратно в кровать – ты очень сильно ошибаешься.
Я молча наблюдаю за тем, как она распластывается по оконному стеклу, словно считая, что таким образом сможет выбраться.
Булыжник. Булыжник из нашего сада камней. Вот что мне нужно. Что-нибудь, что угодно, чем можно разбить стекло. Дождь безжалостно хлещет плетьми по моей коже, пока я, оскальзываясь на раскисшей от дождя лужайке, бегу в другой конец сада. Рухнув на колени, я принимаюсь расшатывать тяжеленные камни, попутно проклиная нас за излишний перфекционизм – в нашем саду нет валяющихся повсюду непонятных кирпичей, оставшихся от недоделанной работы.
Когда я, выбившись из сил, понимаю, что булыжники сцементированы друг с другом для создания единой формы, то не могу сдержать вопль бессильной ярости. Мне не вытащить ни один из них. Я смотрю на часы. Время – 1.54. Что должно случиться в 1.55? Сосредоточься, Эмма, сосредоточься на том, чтобы попасть внутрь. Думай. Сердце радостно екает в груди. Пруд. Наш заброшенный пруд, в котором передохла вся рыба, а мы так и не озаботились заново его наполнить. Крупные булыжники должны быть в пруду! Скользя, я перебегаю на другую сторону сада, стараясь разглядеть в темноте водную гладь, когда вспышка очередной молнии озаряет ночь. Буквально через секунду за ней следует другая, и я успеваю бросить взгляд на дом, наполовину готовая увидеть, что Кэролайн уже мчится мне навстречу. Однако меня ждет другая картина.
На часах – 1.55 ночи. Идеально подсвеченная вспышкой молнии, Хлоя стоит, прижавшись к арочному окну. Ладони на уровне лица, пальцы растопырены, словно по требованию сотрудника полиции во время ареста, а широко открытый рот напоминает букву «О».
Два времени сталкиваются. Я чувствую поверхность стекла подушечками собственных пальцев. Ступни ощущают ворс ковра. Я так же смотрела из этого окна, когда снаружи определенно кто-то был – тот, кому очень нужно было попасть внутрь. Хлоя меня видит? Это что, всегда была я? Стояла внизу, глядя на дом, и пыталась попасть внутрь?
