Чувствуя, как вспотели мои ладони, я сажусь на предложенное доктором Андреа Моррис место. У нее открытая и дружелюбная улыбка. На вид она немного старше меня – сорок пять или чуть больше. Внешность доктора Моррис я могла бы назвать неосознанно гламурной.
– Исходя из сказанного вами во время нашего телефонного разговора, я подумала, что вам может понадобиться помощь кого-то с более широкой сферой компетенции.
– Считаете, я чокнулась? – Я пытаюсь шутить, но кажется, выходит не очень. Тем не менее доктор Моррис смеется:
– Нет. Но вам может понадобиться рецепт на более сильное снотворное средство, чем то, что доступно в открытой продаже.
– Боже мой, да, прошу вас. «Найт-Найт» не смог даже навеять на меня дремоту.
– Я могу назначить – и назначу – препарат, который позволит вам отдохнуть, но нам придется разобраться с причинами вашей бессонницы. По телефону вы несколько туманно объяснили.
Я позвонила доктору Моррис по дороге на работу, не дав себе времени передумать, так что сейчас она вежливо дает понять, что я несла бессвязную чушь. С чего же следует начать?
– Мне почти сорок, – решаюсь я, чем вызываю у доктора Моррис улыбку.
– А мне почти пятьдесят. Перспектива – чудесная вещь. Но давайте серьезно. Почему это вас тревожит?
– Это никак не связано со старением. – Я делаю глоток воды. – Я буду просто счастлива, когда миную этот рубеж. Всю свою жизнь я боюсь сорокалетия. И дело не в возрасте. Дело – в моей матери.
Доктор Моррис откидывается на спинку своего кресла, ожидая продолжения.
– Мое детство не было безоблачным. По крайней мере раннее. Мой отец… понятия не имею, кем он был. Моя сестра Фиби утверждает, что немного помнит его, а я – нет. Он ушел практически сразу после моего рождения. Моя мама? Вам хватило бы работы с ней до самой пенсии, и то подозреваю, что к развязке вы бы даже не приблизились. Она – то есть она
Ненадолго замявшись, я решаюсь открыть неприглядную правду:
– Она была безумна. Бормотала что-то себе под нос. Не спала. Фиби одевала меня в школу, беспокоилась о том, чтобы я поела, пыталась меня защищать… – В совершенном потрясении я замечаю, что воспоминания о нас с Фиби в то время, когда друг у друга были только мы, заставляют жгучие слезы подступать к уголкам глаз. – Но нам обеим негде было спрятаться. – Прежде, чем продолжить, я делаю глубокий вдох. – Насколько мне известно, суд пришел к выводу, что в ночь своего сорокалетия моя мать находилась в состоянии острого психоза.
Если доктор Моррис и удивлена, она никоим образом этого не демонстрирует.
– Моя мать не раз говорила мне, что мне суждено сойти с ума, – продолжаю я. – Как она. Она повторяла это раз за разом. О Фиби она никогда такого не говорила. Только обо мне. Это случилось с моей двоюродной бабушкой, потом с мамой, а следом должно было случиться и со мной. Теперь меня не отпускает вопрос – что, если она была права? Мне почти сорок, и всю последнюю неделю я тоже не сплю.
– Где сейчас ваша мать? – интересуется доктор Моррис.
– Мертва. Последние тридцать лет или около того она провела в охраняемой лечебнице для душевнобольных. Но вчера она скончалась. Сразу после того, как у нее побывала я – впервые с ночи ее сорокалетия.
Я издаю икающий смешок, который больше смахивает на рыдание.
– Как она умерла?
– От самоповреждений, вызвавших кровоизлияние в мозг.
– Соболезную. – Доктор Моррис на мгновение замолкает. – Что вы с сестрой чувствуете по этому поводу?
Когда я начинаю говорить, слова льются из меня, как из крана, который долгие годы был чрезвычайно туго закручен. Теперь все запертое устремилось наружу. Я рассказываю о том, что Фиби втайне от меня навещала мать. Спотыкаясь, продираюсь сквозь события, произошедшие в день и ночь сорокалетия нашей матери. Упоминаю о том, что, как мне кажется, Фиби всегда была на меня за это обижена, и как вся близость, которая была между нами тогда, была потеряна, когда мы разъехались по разным приемным семьям.
