— Раз здесь я, значит, не опасно! — небрежно ответил Мацуока, и в голосе его прозвучала такая самонадеянность, что наш сотрудник едва сдержался, чтобы не всадить ему пулю в лоб.
— Прежде всего в знак нашего знакомства я хочу сделать тебе подарок! — проговорил Милков, протягивая Мацуоке свой парабеллум, и добавил: — Доверие за доверие!
Мацуока принял подарок, внимательно осмотрел его при лунном свете, сдержанно поблагодарил и засунул парабеллум за пояс рядом с двумя своими пистолетами, а потом многозначительно пообещал:
— У меня нет оружия для подарка, но в другой раз постараюсь ответить тем же.
Разговор затягивался, но Милков не спешил, полагая, что бандит у него в руках и никуда не уйдет. Наш разведчик решил сначала выведать у бандита все, что возможно, а уж потом стукнуть бывшего жандармского сержанта, скрутить и доставить в город. Мацуока по своим физическим качествам не мог противостоять Милкову, который считался лучшим в околии самбистом. Милков достал портсигар, угостил собеседника сигаретой и... В этот момент кто-то совсем рядом кашлянул. Милков пришел в бешенство, догадавшись, что это товарищ из околийского управления, который, видимо, следил за ним, чтобы в нужный момент прийти на помощь. Оглянувшись, Милков стал всматриваться в темноту, но за деревьями никого не увидел, а когда обернулся, Мацуоки будто и не было. Милков бросился на землю, ожидая выстрела, но его не последовало...
Когда Милков рассказал мне все это, я подумал: «А почему Мацуока не стрелял, скрывшись в темноте леса? Наверное, посчитал, что попал в западню, и боялся, что его упредят? Или сначала тоже перепугался, а когда страх прошел, было уже поздно?..» Так или иначе, бандит скрылся, а наш Милков после всего случившегося долго не мог прийти в себя.
Я пытался внушить ему, что не ошибается лишь тот, кто ничего не делает. Я уговаривал Милкова, даже стыдил, но все безрезультатно. Милков был настолько расстроен, что никакие уговоры уже не могли заставить его снова взяться за это дело. Чтобы успокоиться и обрести прежнюю уверенность, ему нужно было время. Однако дальнейшая отсрочка означала новые и, возможно, еще более тяжкие преступления бандита. Милков ругал и Мацуоку и себя, а уходя, попросил направить его в другую околию, чтобы больше не слышать об этом отвратительном типе.
На следующее утро мы получили сообщение о том, что в одном селе Мацуока зверски избил священника только за то, что тот в своей проповеди призывал к миру. Убегая из села, бандит бросил гранату в здание общины. Следы Мацуоки и его сообщников опять затерялись. А тот агент, который помог нашему контрразведчику Милкову установить связь с Мацуокой, через два дня был обнаружен повешенным в собственном доме. Такой оборот дела задевал наше самолюбие и престиж: мы так и не выполнили приказ задержать или уничтожить Мацуоку. Наши неудачи подрывали влияние и авторитет народной власти.
На всякий случай мы установили наблюдение за женой Мацуоки, хотя мало верили, что он появится у нее. Нам было известно, что однажды Мацуока, внезапно ворвавшись в свое родное село, нагло бахвалился перед односельчанами в корчме: «Для меня нет больше ни власти, ни жены!..»
На моем столе лежало разбухшее досье на Мацуоку, вся ответственность за поимку которого теперь ложилась на меня, и чем больше я знакомился с этим делом, тем сильнее охватывало меня желание поскорее закончить его. Однако время шло, а я никак не мог найти надежный вариант плана наших дальнейших решительных действий. Тем временем Мацуока продолжал совершать свои злодеяния. Все это выбивало меня из колеи, и я не находил себе места.
Почти двое суток я просидел в кабинете, тщательно изучая все добытые сведения о Мацуоке; мне хотелось ухватиться за такую нить, которая помогла бы быстро распутать весь клубок. Я почти наизусть знал многие подробности о жизни этого изверга, потерявшего человеческий облик. Из всех пометок, сделанных мной в деле о Мацуоке, больше всего запомнились воспоминания его односельчанина: «Когда мы учились в седьмом классе, отправили нас в поле на прополку и Георгий (Мацуока) поймал маленького зайчонка. Зайчонок пищал, вырывался, а он драл его то за одно, то за другое ухо, а когда зайчонок перестал пищать, разорвал его на части. Тогда наш учитель, господин Марков, сказал, что такие люди хуже зверей, а если в руках у них окажется власть...»
«Да! — подумал я. — Этот тип — закоренелый, неисправимый преступник. Он не пощадит и родного отца».