Я был глубоко убежден, что наступит день, когда Мацуока, обольщенный своим всемогуществом, попадет в наши руки. Но когда это случится? Я подробно изучил всех его родственников. У него был сын, который сразу же после 9 Сентября начал работать в областном комитете партии, а затем перешел в областной суд. Он сменил фамилию, отрекся от отца и поселился в Пловдиве. На наш запрос поступили данные, которые свидетельствовали о том, что сын Мацуоки делает все, чтобы смыть с себя позор отцовских преступлений. Он твердо встал на сторону народной власти, и при необходимости можно было рассчитывать на его помощь.
Мацуока был старшим из пяти братьев, живших в одной деревне. Они поселились в пяти соседних домах, разделив десять лет назад наследство отца. Сестер у Мацуоки не было. Я детально познакомился с его братьями сначала по имевшимся материалам, а затем побывал в их деревне. Как обычный прохожий я зашел посидеть в корчме. Там собрались крестьяне. Пришли и трое его братьев. По документам их характеризовали как мягкосердечных и скромных людей, унаследовавших от отца трудолюбие и добропорядочность. Было известно, что ни один из них не одобрял бандитизма старшего брата. И все же я не решался прибегать к их помощи. Трое из четырех невесток Мацуоки были из местных, а четвертая — из Пазарджика, там у нее остался брат.
«Значит, брат невестки Мацуоки в Пазарджике?» — размышлял я. Когда мы навели справки, то оказалось, что в настоящее время он живет и работает в Рудоземе: купил дом, обзавелся пчелами и перевез тридцать ульев на высокогорное пастбище, к вершине Рожен. Сестры, по моему убеждению, в большинстве своем всегда бывают откровенны с братьями. «А нельзя ли, — подумал я, — через этого брата выйти на Мацуоку? Ведь никто до сих пор не воспользовался этой возможностью!..» И тут я вспомнил любимую поговорку нашего оперативного работника Симо: «Прямой путь короче, зато в обход — иногда вернее».
Я сразу же приступил к разработке этого варианта плана. А когда появились конкретные наметки, мы собрались в моем кабинете на совещание. Большинство товарищей согласились с моими предложениями.
В Рудозем я выехал вместе с Елином, которому предстояло вступить в контакт с братом невестки Мацуоки. Старая машина подпрыгивала на разбитом шоссе, пригодном скорее для езды на осле, чем на легковых машинах. Рядом со мной дремал Елин. На нем были грязные обмотки, обшарпанная телогрейка, форменная военная фуражка, а за плечами — старый солдатский вещевой мешок. Когда мы подъехали к уже погрузившемуся в глубокий сон Рудозему, я тронул за плечо Елина и тихо сказал:
— Пора! В добрый тебе час!
Он быстро вышел из машины и, глядя на меня из темноты, шутливо произнес:
— Потом дадите мне рекомендацию в Народный театр?
Елин крепко пожал мне руку и ушел на свое первое задание. Я волновался, хотя и понимал, что пока ему ничто но угрожало. Однако кто знает, что может случиться?
Прибыв в местное отделение милиции, я приказал дежурному пропускать ко мне посетителей в любое время, поскольку был уверен, что, кроме Елина, никто меня разыскивать не будет. Я лег на диванчик и мгновенно уснул.
Проснулся оттого, что дежурный потряс меня за плечо и спросил, можно ли пустить посетителей. Я вскочил, плеснул из графина воду в лицо, вытерся платком, сделал несколько приседаний и закурил. Сна как не бывало. Дежурный ввел молодую, лет двадцати — двадцати пяти женщину. Ее можно было бы назвать красивой, если бы она не казалась такой строгой. Говорила она как-то по-мужски, отрывисто, и резко. За ней, с фуражкой в руке, опустив седую голову, вошел мужчина в дешевеньком костюме и грубой крестьянской обуви.
Я всегда старался держаться просто и естественно, когда принимал посетителей. Так поступил и сейчас. Молодая женщина пришла ко мне, видимо, сообщить что-то важное. Я пригласил ее сесть, однако она продолжала стоять, грозная и прямая, и смотрела на меня так, будто укоряла: что, мол, ты за начальник, если сразу не спросил, что привело меня в такой поздний час?..
— Садитесь! Садитесь! — повторил я приглашение как можно спокойнее.
— Я спрашиваю, вы начальник или нет? — еще более настойчиво и важно спросила женщина.
— Нет, я архиерейский наместник! — сердито ответил я и снова указал на стул: — Садитесь, прошу!
Наконец она, видимо, убедилась в том, что говорит не с помощником писаря в общине. Конечно, ее смущала моя молодость. Я тогда действительно был еще молодым.
— Хорошо, — решительно проговорила она, но сесть отказалась, а затем продолжала: — Вчера поздно вечером к нам постучался один сомнительный тип!..
— Совсем и не сомнительный! — виновато прервал ее присевший на стул пожилой мужчина. — Только он был сильно уставшим. Просто изнемогал от усталости!