Мануш облизывал прикушенную губу, ему хотелось пить. «Хоть бы он был жив!.. Едва ли! Ранен, и такой мороз...»
Агент начал испуганно оглядываться. Он не заметил, как они пришли к месту, где должен был находиться труп. Вот гребень горы, вот кустарник, чьи ветки напоминали растопыренную ладонь...
Мануш наклонился и увидел кровь на снегу. Раненый, видимо, полз, переворачиваясь с боку на бок.
— Где Антон? — спросил Мануш, резко выпрямившись. Его голос прозвучал нервно и угрожающе.
Агент лихорадочно соображал: «А что, если он жив?..» И словно в ответ на эту внезапную мысль где-то сзади раздался стон.
— Он! Это он! — не оборачиваясь, воскликнул Мануш.
Агент сломя голову бросился вниз, но, услышав за спиной шаги, остановился и, повернувшись, увидел перед собой Мануша. Блеснуло пламя, и полицейский почувствовал, как его тело будто обдало жаром. У него закружилась голова, и все слилось воедино, потемнело...
Мануш взял на руки юношу, сдунул с лица его снег и нежно прикоснулся кровоточащими губами к голове.
— Жив!.. Жив!..
Он осторожно понес его. Парень был легкий, как снежинка, и тихий, как спящее дитя.
На востоке уже совсем посветлело. Горы пробуждались перед восходом солнца.
Она вздрогнула и оцепенела от страха. По телу пробежали мурашки. Звук исходил издалека, будто из-под земли. Прислушалась... Ничего! В сарае, где лежала солома, стояла звенящая тишина. И только ветер, январский ветер, свистел под стрехами крыши.
«Мне показалось... Чтоб ему пусто было, этому ветру! Говорит, как человек!» — подумала бабушка Илинка, но только наклонилась, чтобы своими высохшими руками взять ржаную солому, как вновь кто-то прошептал:
— Ваня! Ваня!..
Старуха бросила солому и выбежала наружу. На пороге она поскользнулась и упала, но быстро встала и снова побежала. Село было недалеко. Сейчас она добежит и соберет народ... Однако что-то ее удерживало.
«Стой! Подожди, бабушка Илинка!.. Перестань!.. Долго будешь болеть потом!» — мысленно приговаривала она себе.
Что это могло быть? Человеческий стон? Или это играет ветер, примчавшийся с гор? Есть ли в нем хоть капля жалости к старой матери, потерявшей трех сыновей в этих самых горах? Она остановилась и обернулась. Горы утопали в снегу. Только двери сарая зияли темным пятном, напоминая о тепле. Мать дышала тяжело и учащенно.
«Что же делать?.. В сарае — человек... Он наверняка раньше ходил с моими...»
Оглянулась. Вокруг — ни души. Ноги тонули в мокром снегу и скользили. Ветер дул в лицо, поднимая подол юбки, но Илинка не останавливалась. Ее звал тихий шепот: «Ваня! Ваня!..»
Человек не знает, когда его ждет добро и радость, а когда — зло; не знает, когда зло может обернуться радостью. Дни проходят вроде одинаково, и все же они отличаются друг от друга. Люди спешат куда-то, что-то делают, устраивают — и все же что-нибудь, но остается незавершенным. Почему? Может, оттого, что зло рушит то, что создает добро? Неужели добро и зло должны извечно идти рядом в человеке, связанные нерасторжимым узлом? Просыпаешься — и новое утро тебя тяжелыми воспоминаниями о прожитом дне, нелегкими сегодняшними заботами и страхом за завтрашний день. Голодная скотина стонет в хлеве — спеши накормить. Все так же, как вчера. Похожи дни и над Местой, с ее многочисленными белыми камнями, стремительными порогами, водоворотами, с ее дном, покрытым темно-рыжей тиной, и отраженным в ее водах небом. Текут себе воды и не кончаются, как кровь человеческая. «Кто-то вошел! Вот следы на снегу. Они идут от Балкана... И кровь на них. Здесь кто-то есть. Вошел в сарай и не вышел».
Она остановилась, еще раз огляделась. В селе было спокойно. Лучи восходящего солнца весело играли в маленьких сельских окошках, над печными трубами клубился дым, оставляя длинный след в тихом, прозрачно-синем небе. В этот ранний час люди находились или в постелях, или возле очага. И это к добру, поскольку времена сейчас были плохие.
Двери проскрипели и закрылись. На миг Илинку ослепили сумерки. В нос ударил запах соломы и плесени.
— Ах, мой мальчик!.. Сыночек!.. — произнесла она и осторожно стала ощупывать каждую кучу соломы, словно боясь напугать спрятавшегося человека.
И опять кто-то тихо простонал. Илинка почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Собравшись с силами, старушка выпрямилась и, дрожа от страха, стала прислушиваться. Но вокруг царила тишина.
— А, знаю, поняла... вчера вечером у ворот бегала собака и скулила, чтобы ей дали что-нибудь... Ах, сынок, сыночка, где ты...
Она с трудом собрала сухую солому, но тревожное состояние не прошло. А знает ли кто, когда мать бывает спокойной? И каким чутьем узнает она дыхание своего ребенка? Знает ли кто, когда гнев матери бывает страшнее всего на свете и когда она становится нежнее солнца?
Сначала она увидела мертвенно-бледную руку, потом лицо с большими, круглыми, как у отца, и голубыми, как у матери, глазами.
Илинка села, ее охватила сильная слабость.
— Господи боже, благодарю тебя...