Антон закрыл глаза. У него не было сил признаться, что он доволен и очень спокоен оттого, что рядом с ним мать. А раны болели сильно. Раньше он и не подозревал, и даже не верил, что в маленьких свинцовых пулях заключена такая сила. Полицейский стрелял метров с десяти. И вдруг сам упал. Его подстрелил Сашка из своего пистолета. Хороший стрелок Сашка!.. А что потом произошло? Кто тащил его до оврага? Мануш! Да, Мануш нес его до самого Матанского оврага и там погиб, прежде чем они вышли на гребень горы. Антон не мог ничем помочь ему. Мануша убили с первого выстрела...
Страхил сказал:
— Продовольствие не прибыло! Раненых нечем кормить! Разделим отряд на группы. Так будет легче ятакам, и мы будем ближе к людям.
«Как я дотащился сюда? Да, полз по снегу день, ночь...» Повезло, что наткнулся на хижину овчара. В ней никого не было. Очевидно, пастух вышел выгонять овец. В печке горел огонь, в медном котелке варилась фасоль. Она была еще сырая. Открыл сундук и там увидел буханку ржаного хлеба. Схватил ее и поспешил наружу, но что-то остановило его. Зима ведь, плохо оставлять человека в горах без хлеба! Вернулся, отрезал половину и положил в сундук. На этот раз увидел, что там кроме хлеба была соль и пшеничная мука. Взял торбу и поделил все поровну: пусть знает пастух, что здесь прошел человек, голодный, но — человек. И снова пополз через лес. Но теперь у него были хлеб и соль! Закончится хлеб, он возьмет щепотку муки с солью, смешает со снегом — и еда готова. Силы вернутся! Обрадовался очень! Значит, суждено ему еще раз увидеть свою мать. А то он уже представлял, как лежит неподвижно на белом холодном снегу и как к нему крадутся волки и лисы.
И он дошел, хотя на теле у него живого места не было. «Пусть мать теперь успокоится. Дома партизан в окрестных селах сожгли. Меня считают погибшим, но наш дом тоже могут сжечь. А пока пусть думают, что и самый младший сын лежит на снежных сугробах в горах...»
— Мама, пистолет мой!
— Где он, сынок?.. А, вот он! Пусть будет у тебя под рукой! Слушай, стреляй, только если обнаружат тебя! А так обещай мне молчать! Жди! Когда вернусь из города, сделаем подкоп под каменной стеной. И если подожгут сарай — по крайней мере, уйдешь в овраг.
Антон посмотрел на мать, и ему на миг почудилось, будто он совсем маленький и больной, а она хлопочет возле него и варит в глиняном горшке настой из трав. Своими мягкими, теплыми и сильными руками она то и дело поправляла одеяла, чтобы он не простыл. Ей казалось, что она еще не все принесла из теплых вещей, чтобы как следует укрыть его: ведь в доме где-то есть еще шерсть...
— И сильно не стони! У меня есть дело в городе. Вернусь — чтоб нашла тебя целым и невредимым. А теперь я пойду...
Она оставила его спящим. «Хорошо, что он спит. Значит, сердце борется, жизнь берет свое... Ему сейчас надо больше спать, но во сне он может вскрикнуть, и кто-нибудь услышит. Правда, сарай стоит далеко от улицы, и мимо него редко проходят люди. Это только летом вокруг бегает детвора. А сейчас лишь иногда пройдет мимо спускающийся с гор лесник, но он неплохой человек. А кроме того, он — наш дальний родственник, словом, человек одной крови с нами, и, вероятно, всегда сможет прикинуться, будто ничего не видел, ничего не слышал...»
Ослик резво семенил ногами, поскальзываясь на заледеневшей дороге. Уже виднелись крыши домов, но до города оставалось еще далеко. «Что сказать о сыновьях своих? Они сами решили, как поступить. Раньше все было ясно: ты — болгарин, а враг у тебя — турок. А сейчас болгарин воюет против болгарина. Один сжигает дома, другой уходит в горы. И даже дети присоединились к этой борьбе... За что их убивают? Они же ничего плохого не делают. Просто выступают против власти, которой они недовольны. А почему им быть довольными ею? Живущие в городах торговцы, приезжая зимой в деревню, бракуют у крестьян табак, а потом скупают его за бесценок. Бакалейщик не продает в кредит товары. Как прожить?..»
Илинка привязала ослика к воротам, кашлянула, а затем, постучав в дверь, стала смиренно ждать. Без приглашения войти она не посмела. «Одно дело — в деревне, а в городе — совсем другие правила», — думала она.
Хозяин, седой, чуть сгорбленный старик, пристально посмотрел на Илинку, узнал ее и, проведя в теплую комнату, спросил:
— Зачем пришла, Илинка? Скажи, каким ветром занесло тебя сюда в эту зимнюю стужу?
— Да благослови господь семью твою и дом твой, Стоян!
— Дай-то бог! — перекрестился Стоян. — Садись, поговорим!
— Плохой ветер, Стоян, очень плохой, занес меня к тебе! Только ты теперь моя надежда, только в тебе моя вера!
Старик Стоян встрепенулся. Какая вера? Что за плохой ветер? Из-за этой женщины ему могут спалить дом. Он знал, что ее сыновья ушли в горы, слышал об их гибели. Теперь Стоян боялся даже вспоминать о том, что он был знаком с ними когда-то. А если кто увидит их мать у него и сообщит в полицию? Может, сказать ей, чтоб ушла? Однако вместо этого он положил газету на колени и безразличным тоном спросил:
— Ну а Тодор пишет? Как он там?.. Конечно, тюрьма — это не отдых в роще!