Дрожащими руками она обхватила голову своего самого младшего сына, нежно прижала к себе и зарыдала тихо, почти беззвучно. Откуда только взялись слезы в этих высохших, выплаканных глазах? Слезы капали на его лицо и стекали ручейком к потрескавшимся губам.
Антон находился в забытьи. Казалось, он спал, уткнувшись в теплый материнский подол. Вскоре то ли от соленого вкуса слез, то ли от мучившей его жажды он тихо и внятно прошептал:
Мать слушала и тихо плакала. Ее младший сын бредил, а ей казалось, будто он поет, а старшие сыновья сидят на краю поля и играют на свирелях. Живая, веселая песня разносилась над лесом, сливаясь с пением птиц и шелестом сосен, раскачивавшихся на слабом ветру...
— Как ты вырос, сынок!.. Борода уже у тебя... мягкая и красивая, как у отца... Спи, спи! Мать споет тебе...
И она запела грустно и протяжно. Ее песня будто согрела сына, и на лице его выступил слабый румянец. Сознание медленно возвращалось к нему.
Антон, услышав материнский голос, медленно открыл глаза. Нет, это ему не приснилось. Мать склонилась над ним и пела, как в те далекие ушедшие годы, когда он был совсем ребенком. Антону казалось, что вот сейчас братья и отец придут домой, где пахло хворостом и сосновой лучиной. Он почувствовал над собой теплое дыхание, и по телу разлилось блаженство. Юноша с трудом сдерживал слезы. Мужество и воля, которые поддерживали его до сих пор и помогали переносить обжигающую боль от двух ранений — в плечо и ногу, покидали его. Он смотрел на мать и знал, что она сделает для него все.
— Мама...
— Помолчи! Ни о чем не говори! Я все вижу... — произнесла она и трясущимися руками стала расстегивать его рубашку. Рана на спине у плеча была большая, а впереди — маленькая.
«Значит, ему стреляли в лицо! Но он не испугался... При этой мысли мать улыбнулась: ведь ее сын не струсил, и смерть отступила от него.
— Тихо, сыночек, тихо!.. Помолчи, сейчас для твоих ран разговоры все равно что примочка из соли. Знаю — больно! Прежде всего постараемся остановить кровь. И отец твой приходил с ранами, но ничего, все обошлось. Тогда, в тринадцатом году, бились с греками. Они стали палить дома. Подожгли село Либяхово и направились брать приступом наше село Лыки, но подоспел Паница с отрядом и стал поджидать их у Комарёвице. Твой отец после рассказывал, что было убито триста человек, а остальные разбежались. У болгар потерь не было, только отца ранили. Его принесли чуть живым, истекающим кровью...
Мать говорила и перевязывала раны. Это причиняло ей мучительную боль. А какой матери не больно видеть раны своего сына! Сердце ее обливалось кровью, но она улыбалась. Руки ее уже не дрожали, и слезы больше не капали из глаз.
— Сейчас я укрою тебя, мороз крепчает...
Она сняла шубу и постелила ее, затем размотала пояс и забинтовала им грудь сына. Рана не прекращала кровоточить! Что пояс? Надо будет, она сделает новый. А вот как спасти сына? Человек, когда уходит из жизни, остается лишь в памяти близких. Сандански ходил от Софии до Разлога, от Солуни до Родоплыка и до самого Стамбула вместе с младотурками, чтобы пленить султана. А кто его видел в глаза? Только воеводы и воины четы да турецкие паши младотурков, которые побратались с ним посреди села Мичите. А вот спроси о Яне, и каждый ответит:
— Да разве есть болгарин, который не знает Старика? Вчера вечером ушел отсюда к Пирину, а оттуда в Рожен, в монастырь, чтобы поспать хоть одну ночь в чистоте и тишине...
Илинка засуетилась. Ей хотелось поспеть в село, пока народ не высыпал на улицу. В ушах свистел ветер, сердце билось так сильно, словно готово было выскочить из груди. «Хорошо, что он был недолго один. Может, и обойдется все. А если нет? — При этой мысли ее охватил озноб. — Ведь пришел из Драмска семнадцатилетний парень с такой же раной ниже плеча и прожил всего лишь восемь дней. Стал было поправляться, а потом поднялась высокая температура, и он умер...»