Стоян вспомнил Шаркей, когда он под разрывами шрапнельных снарядов выносил с поля боя раненого подпоручика, не замечая, что его настигают три вражеских солдата. Услышав сзади выстрелы, Стоян обернулся и увидел, что один солдат сражен выстрелом, другой проткнут штыком, а третий бросился бежать, но в следующий миг споткнулся и упал замертво в кустах. Спас Стояна Тодор. Потом он подошел к Стояну и помог ему нести подпоручика. Такие моменты в жизни не забываются, и старик Стоян помнил это. Он не раз рассказывал своим детям, почему Тодор из рода Жостовых стал его побратимом.
— Оставим Тодора! Сейчас мою душу жжет другое горе!
— Говори, говори прямо! Что-то стряслось с детьми?
— Ты знаешь, где мои дети... Сейчас у меня в помощниках один чужой паренек. Работящий, но немного придурковатый. Решил в субботу пойти к девушке в Долен. Там повздорил с кем-то, его избили. Едва дотащился домой. Вот почему я и пришла к тебе, Стоян. Пришла тайком...
Старик вздохнул, отложил в сторону газету и налил две рюмки ракии[16].
— Давай выпьем на здоровье, Илинка!.. С открытым сердцем ты пришла ко мне в дом, с добром и уйдешь!
Они выпили, поставили рюмки и замолчали. Старик Стоян понимал, что она все выдумала, но у него не было ни сил, ни желания спросить правду. А может, это и к лучшему? Всякому ли человеку дано понять, когда и ложь во спасение? Пусть правда остается за ней. Если правда станет явной, она может обжечь и его. А ложь не горит и не гаснет...
— Вчера здесь производили новые аресты. Говорят, будто арестовали нашего ротного, капитана Делитопазова. Я с твоим мужем служил в его роте во время Балканской войны. Рассказывают, будто в шалаше на его винограднике спали партизаны. Поймать их не удалось, они убежали. Теперь Делитопазова привлекают к ответственности.
Илинка встала, поправила выкрашенный в черный цвет шарф (когда-то он был у нее пестрым) и собралась идти.
— Ты куда? — испуганно поднял голову старик Стоян.
— Дорога дальняя мне предстоит, Стоян. Спасибо за угощение...
— Хм! Будто не знаешь, что обманываешь. Не ври. Давай говори, куда точно он ранен и чем?
— Пулевая рана у него, Стоян!
— Гноится? Температура есть у парня?
Илинка молчала. Могла ли она вести этого человека к Балкану? Одноногого инвалида ведь каждый заметит, и любой прислужник может оказаться полицейским шпиком.
— Ты, Стоян, фельдшер, ты знаешь! Дай мне все что надо, а я сама пригляжу...
Старик Стоян взял щепотку табаку и стал медленно свертывать самокрутку. Затем несколько раз ударил огнивом о кремень, комната наполнилась запахом трута. Одноногий подофицер-медик, когда-то служивший фельдшером в ополчении, хорошо понимал страдания Илинки. Он догадывался, что раненый паренек — это ее младший сын, о котором говорили, будто он погиб в Родопах. Однако она боялась признаться ему и потому лгала. Стоян не сердился на нее, но страх не покидал его и заставлял быть осторожным.
— Ты садись и подожди здесь, а я скоро приду!
Илинка промолчала, продолжая стоять. Глядя, как весело играет огонь в печке, она вдруг подумала, что ее сын, оставленный на сене, вероятно, мечется в жару. Ее совсем не беспокоила мысль, что старый фельдшер может заявить в полицию. Почему? Этого она не могла объяснить. И когда старик Стоян скрипнул дверью, Илинка от испуга села и уставилась в печку. Ей было безразлично, предали ли ее, появится ли в дверях полицейский или нет.
— На, держи и слушай! Мазью будешь мазать утром и вечером! А пилюли давай по одной три раза в день!.. Да пусть лежит в тепле. Смотри не простуди его! Фасоль и сало не давай! Эта пища очень вредная для раненого человека. Повторяю, очень вредная!.. — Старик несколько раз объяснил, что и как надо делать.
— Спасибо тебе, Стоян! Я знала, что ты добрый человек! Бог отблагодарит тебя! — Беря лекарства, Илинка внезапно поцеловала руку Стояна. Он не рассердился, так как понимал, что сейчас она не могла отблагодарить его иначе, но проворчал:
— Ну вот еще, зачем это? С раной нельзя шутить! А ему скажи: пусть не падает духом и принимает лекарства!
— Скажу, Стоян!
Ему хотелось напомнить ей, что он, конечно, очень рискует, но он постыдился. А Илинка тем временем принялась разворачивать сотканную ею пеструю скатерть и вытаскивать тонкотканые передники.
— Ты прости меня, Стоян, но это... Я ткала их для свадьбы, а получилось, что все пойдет в сундук.
Старик нахмурил лохматые брови. Он вспомнил тот торжественный далекий день, когда закончил медицинское училище и стал дипломированным фельдшером. Вспомнил, как полковой врач полковник Шарков говорил: «Врачуй! К женщине и мужчине относись одинаково! Деньги не проси и не стремись к ним! Если дадут подарок, можешь взять, но не увлекайся этим! Тот, кто нарушает наш закон, уже не врач и золота своими руками он не добудет. Торговцы изгнаны из храма, а ведь плоть человека — это храм души человеческой!..»
— Илинка, возьми все это и собирайся в путь! А если не заберешь, не прощу тебе! Руку целуешь, срамишь меня этими дарами! Эх вы, женщины...