обеспечит его топливом. По мере движения к югу мороз слабел, и если в первую
ночь он почти не спал, отчаянно пытаясь согреться в своем тонком полимерном
мешке, полностью исключающем рассеивание тепла его тела, то теперь уже можно
было не бояться замерзнуть.
И все же нагрузка - а юноша шагал все в том же выматывающем темпе, что и
в первый день, - и истощение уже дали о себе знать. Все чаще он стал
погружаться в странное, полубессознательное состояние, напоминающее грезы
зеленого дыма. В эти минуты (а может быть, часы?) перед ним вставали картины
давно забытого детства, и он, смеясь от счастья, вспоминал аромат тысяч
цветов в отцовском саду. Несколько раз ему привиделась девушка, которую он
любил когда-то, еще совсем мальчишкой. Тогда она казалась ему недостижимо
прекрасной и, увы, такой взрослой; разница в возрасте не позволила ему
побороть смущение, и он только провожал ее жарким взглядом пылающего юнца.
Теперь она шагала рядом с ним, ее переливчатый смех звенел в его ушах, и он
начинал идти еще быстрее.
Отрезвляла его лишь усталость да тупая, сводящая с ума боль в желудке.
За несколько часов до заката юноша разжевал первый из трех пакетов,
наполненных приторно-сладкой смесью из молока и перетертых орехов. Запив
скудный обед глотком арры, он достал компас и тревожно поглядел вперед.
Горизонт, изрезанный туманными контурами холмов, оставался все таким же
белым, как три дня назад.
Арра взбодрила его. Юноша набрал полную пригоршню снега, с силой растер
им лицо, слизал с ладони остатки и вновь двинулся на юго-восток.
Через час, торжествуя, он вышел к берегу неширокого ручья - впереди, в
начавшей мутнеть дали, черно-серой стекой высились очертания могучих
деревьев; он преодолел смертельную ледяную пустыню, и теперь его ждал путь
через тайгу. Юноша почти бегом спустился к затянутой льдом речке и, спеша и
не пробуя перед собой лед, двинулся к манившему его призраку леса. Впереди
было топливо, а может быть, еще и пища. Царство ветров, белая пустота
остались за спиной, теперь ему казалось, что с усталых плеч свалилась тяжкая
ноша. Рифленые подошвы сапог заскользили по слегка подтаявшему льду, но
путник не обратил на это внимания, близкий призрак спасения придал ему сил.
Покатый берег ручья, кое-где поросший еще редким кустарником, был близко,
совсем, близко: в это мгновение правая нога юноши за что-то зацепилась, он
почувствовал, что теряет равновесие, и лед под ним, скрежеща и протестуя,
разошелся... нога по бедро ушла в ледяную воду. Юноша закричал. Его крик был
слабым, как стон умирающего. Он лег на лед и принялся, извиваясь,
вытаскивать начавшую неметь ногу. Он напряг все свои силы, рванулся и с
ужасом увидел, как ныряет в полынью выпавший из кармана компас...
Задыхаясь, падая и поднимаясь вновь, бежал он к лесу. Когда его грудь с
треском взломала кустарник опушки, юноша медленно повалился на землю. Он
лежал, пытаясь хоть как-то восстановить сбитое дыхание и понимая, что, если
сейчас - вот прямо сейчас он не поднимется и не разведет огонь, встать ему
уже не суждено, С протяжным стоном юноша поднялся на ноги и принялся ломать
сучья для костра. Острым клинком он срубил несколько тонких веток, кое-как
поломал их об колено, но тут силы вновь оставили его. Он опустился на мягкий
влажный снег. Из его груди с хрипом вырывались прозрачные облачка пара.
Кресало воспламенило бумагу, но влажное дерево долго не хотело
разгораться - измученный беглец решил уже, что развести спасительный костер
ему так и не удастся. Все же, изведя несколько драгоценных клочков бумаги,
он добился того, что над самыми тонкими веточками появились сперва робкие,
затем все более густые струйки дыма. Он был спасен.
2
- Мы так толком и не познакомились, майор. Я знаю о вас только то, что
ваша фамилия, кажется, Огоневский и вы - из отделения общей хирургии.
- Огоновский, можно просто Андрей. Да-да, именно так, в славянской
транскрипции. Так меня нарек почтеннейший папаша, а я вот мучаюсь: всяк
норовит поименовать меня Эндрю, а я обижаюсь.
В не очень-то просторном отсеке управления шестым грантауэром левого
борта их было двое: кадровый флотский капитан-артиллерист и майор с жезлами
Эскулапа в петлицах, поставленный сюда после того, как в сражении погибла
добрая половина комендоров. Большинство из тех, кто уцелел, старший офицер
направил на более важные посты - кого в моторный, кого в жизнеобеспечение, а
в отсеки башен уселись врачи, способные управлять аппаратурой наведения.
Кэпу Харперу, по идее, следовало бы находиться в другом месте, но он
изрядно обгорел в "лунке" возле кормы, плохо двигался, страшно матерился,
поэтому его сунули сюда, а напарником выделили мрачноватого черноглазого
хирурга с несколькими загадочными шрамами на физиономии. В процессе бегства,
когда их башня едва не раскалилась от сотен залпов, хирург показал себя если
не слишком умелым, то по крайней мере упорным канониром, но, конечно,
поговорить им толком не удалось. Почти десять часов "Парацельс",
прикрываемый истерически-яростным огнем "Шеера" и "Сакса", уходил от
проклятых Эсис, и все это время в отсеке звучали лишь короткие отрывистые