Четыре члена «Чемберс» сидели в библиотеке, почти не разговаривая друг с другом. Лэнгтон расположился во главе стола – больше по привычке, чем из намерения председательствовать. Он поймал себя на том, что всматривается в лица коллег как-то особенно пристально, и почувствовал неловкость из-за того, что те могли это заметить и не одобрить. Впервые он увидел в них не трех старых знакомых, а посторонних людей, пострадавших в одной катастрофе и оказавшихся волею судеб в зале какого-то аэропорта; он прикидывал, как каждый из них поведет себя в обстоятельствах, которые случайно свели их вместе. «Я глава коллегии, – думал Лэнгтон, – это мои друзья, братья по профессии юриста, а я даже не знаю их». Ему припомнился день, когда ему исполнилось четырнадцать лет, его день рождения, тогда он, глядя в зеркало ванной комнаты, подверг свое лицо подробному, внимательному осмотру и подумал: это я, вот так я выгляжу. А потом Хьюберт сообразил, что в зеркале отражается его перевернутое лицо, и никогда в жизни он не увидит то лицо, что видят другие, и, возможно, не только отдельные черты, но и нечто большее останется ему неизвестным. Но что можно понять по лицу? «Мы, люди, читать по лицам мысли не умеем: ведь в благородство этого вассала я верил слепо»[19]. «Макбет». Эта пьеса приносит несчастье, так, во всяком случае, считают актеры. В ней много крови. Сколько ему было лет, когда ее изучали в школе? Пятнадцать? Шестнадцать? Странно, что он помнит эту цитату, когда столько уже забыто.
Лэнгтон взглянул на Саймона Костелло, тот сидел в дальнем конце стола и раскачивался на стуле, словно хотел обрести самообладание. Хорошо знакомое, бледное, широкое лицо, глаза, казавшиеся сейчас слишком маленькими под тяжелыми бровями, золотисто-рыжие волосы, пламенем вспыхивающие на солнце, широкие плечи. Он был больше похож на игрока регби, чем на адвоката, но только в том случае, если на нем не было парика. Под париком его лицо обретало свойственную законникам серьезность. Но парики, подумал Лэнгтон, меняют всех нас, поэтому так не хочется их снимать.
Он посмотрел через стол на Ульрика – худое, утонченное лицо с непокорной прядью каштановых волос на высоком лбу, умные, проницательные глаза под очками в стальной оправе, в которых иногда появляется меланхоличный, усталый взгляд. Ульрик с его поэтической внешностью мог иногда говорить отрывистыми, полными злобы фразами, как разочарованный школьный учитель. Он по-прежнему сидел в кресле у камина, на его коленях лежала все та же раскрытая книга. Не похоже, чтобы он читал книгу по юриспруденции. Лэнгтону вдруг стало интересно – что все-таки читает Ульрик?
Дрисдейл Лод смотрел в окно, лица его не было видно, но и со спины было понятно, как ладно скроен его костюм. Но вот он повернулся. Ничего не сказал, только вопросительно повел бровью и еле уловимо пожал плечами. Лод выглядел, как всегда, разве что был бледнее обычного, а так все тот же элегантный, уверенный в себе адвокат. Лэнгтон подумал, что Лод, наверное, самый красивый мужчина в коллегии, а может, и во всей адвокатуре, где интересная внешность не редкость до тех пор, пока ее обладатель не обретает с возрастом высокомерно-упрямое выражение лица. Красиво очерченный рот, прямой нос, глубоко посаженные глаза, темные волосы с проблеском седины. Лэнгтон поймал себя на мысли, что ему интересно, какого рода отношения связывали Лода и Венис. Любовные? Вряд ли. Кажется, ходили слухи, что у Венис кто-то есть. Юрист? Писатель? Политик? Кто-то хорошо известный. Должно быть, он слышал что-то более определенное, чем отголоски сплетен, может быть, даже имя. Но если и так, оно, как и многое другое, не задержалось в его памяти. Что еще было и прошло мимо него?
Опустив глаза, он перевел взгляд с коллег на свои сцепленные руки и подумал: а они? Каким видят меня? Что знают, о чем догадываются? Но по крайней мере в этой сложной ситуации он проявил себя как настоящий руководитель коллегии. И нужные слова нашлись. Такое страшное событие требовало соответствующего отклика. Дрисдейл, конечно, тоже помог, но не так чтобы очень. Лэнгтон по-прежнему оставался главой «Чемберс», именно к нему обратился Дэлглиш.
Костелло больше других проявлял беспокойство. Он поднялся со стула, чуть его не опрокинув, и возобновил хождение вдоль стола.
– Не понимаю, почему мы должны сидеть здесь чуть ли не взаперти, словно подозреваемые? – воз-мутился он. – Ясно, что убийца кто-то со стороны. Это мог быть другой человек, а не тот, кто потом водрузил ей на голову этот проклятый парик и полил сверху кровью.
– Исключительно безнравственный поступок, – сказал Ульрик, оторвав глаза от книги. – Сдавать кровь – не очень приятная вещь. Я боюсь иглы. Кроме того, всегда есть, пусть и незначительный, риск получить инфекцию. Конечно, я приношу свои иглы. Доноры утверждают, что процедура сдачи крови безболезненная, и я с ними согласен, но приятной ее не назовешь. Теперь мне придется отложить операцию и начать все сначала.
