На плиточный, разноцветный пол ручейками струилась кровь. Она текла из рваной раны, словно из душа – вот во что превратилась шея женщины. Голова ее, вырванная из тела с частью позвонков и ниточками связок, а также красно-бурыми лентами мышечных волокон, валялась вниз лицом в луже собственной крови. Тело свешивалось со стула, а под ним, запрокинув голову и глотая кровь, сидел демон. Потом он приподнялся, покачиваясь, слепо глядя перед собой черными глазами, взял в руку голову и швырнул ее в показавшегося медбрата. Затем в него полетел скальпель. Во второго медика полетели ножницы. Сопровождаемый их криками, Кристиан невозмутимо нагнулся к валявшемуся в крови травматическому пистолету с небезопасными пулями и небрежно выстрелил в шею между ключицами еще одному медбрату. Как голову курице отрубил.
В начавшейся панике путь Фишера усеивали трупы. Он убивал тех, кто вставал у него на пути, пока не дошел до кабинета заведующего, который собирался в ужасе звонить в полицию. Когда он увидел Кристиана с окровавленным лицом, черными глазами и всклокоченной гривой волос, трубка выпала у него из рук.
Фишер улыбнулся, подошел к нему и начал пистолетом выбивать ему зубы. Словно белые камешки, они со стуком падали на стол и пол. Затем Кристиан выстрелил ему в глаз, постучал его головой о пол, вытаскивая пулю…
Через пятнадцать минут, когда к безумному дому подъедет отряд спецназа, его уже не будет. А еще не будет следов его пребывания в больнице – весь первый и подземный этажи клиники окажутся объяты пламенем.
Всё это было проделано Фишером без единого слова или вопроса. Все действия оказались слаженны, словно работала программа. Не было никаких эмоций, лишь улыбка на лице. Постоянная, счастливая, детская улыбка свободного существа.
Кристиан пришел в себя в четыре часа утра по дороге к квартире, в которой оставил Сашу. Он резко затормозил и схватился за голову, увидев, как мимо, отчаянно сигналя, промчалась иномарка. Ему хватило ума вымыть лицо и руки в снегу. В его машине всегда имелся запасной комплект одежды – все меры предосторожности давно отработаны им до автомата.
Стуча зубами, Кристиан переоделся на заднем сиденье, кое-как заставил себя сосредоточиться на дороге и просто доехать до места назначения. Для начала.
Он помнил пожар и много крови. Он уничтожил место улик, но сейчас пытался вспомнить то, что видел в подвале. Не получалось. Получалось думать о Саше. Не важно, что с ней сейчас, важно, чтобы ей не повредили мозг. Если она жива, конечно.
Из колонок BMW опять раздавались вопли, терзаемых в аду, хриплых гарпий под визги электрогитар. Кристиан подумал, что на это сказала бы Саша.
«Эта музыка не способна помогать думать. Она способна убивать. Ты просто выпендриваешься», – примерно так.
Кристиан нашел на сиденье телефон и позвонил:
– Привет, Сэм! Покорми за меня сома Франца Иосифа, если я не напишу в восемь часов.
– Всё настолько плохо? – голос на том конце связи принадлежал молодому мужчине, возможно, годящемуся Фишеру в ровесники.
– Я знал, на что подписывался.
– Что-то натворил?
– Как бывало раньше…
– Что? – изумился собеседник. – У тебя… у тебя не было срывов лет семь или больше!
– Наркотики.
– О, чёрт, – простонал голос в трубке. – Нужна помощь?
– Нет. Просто покорми моего сома в гостиной.
Спустя какое-то время он пробормотал с неохотой: – Ладно, покормлю. Но буду ждать твоих сообщений. – Ладно, – прошептал Крис, глядя в лобовое стекло своей машины, – я, наверное, может, напишу пару раз. Прощай.
Дихотомия света и тьмы в нём носила статус теневой войны, и это подразумевало шаткую стабильность в мятежной душевной организации. Он холодом между лопаток ощущал, что вот-вот сорвется в омут ледяной, восхитительно спокойной тьмы, откуда, как говорят некоторые, возврата не бывает. Что это означает – срыв в бессмысленное насилие больших масштабов или грядущее безумие – Фишер и сам не знал. Лишь регулярные поездки двадцать первого февраля на кладбище дабы кое-кого проведать, оттаскивали его от желанного падения. На сей раз Саша помешала ему совершить ежегодный ритуал. Поэтому Кристиан вновь ощущал балансирование своей души на цыпочках, затаив дыхание, глядя в бездну, смакуя момент перед полной аннигиляцией равновесия.
