– Знаешь, что такое государство? Это общество людей одной нации, проживающей на родовой территории. Это я, ты, Алина и даже многоэтажка, с которой она прыгнула. Настоящий патриотизм, как правило, должен быть совместим с мозгами. Как только ты их уберешь, получится фанатизм. Если ты любишь свою страну и у тебя есть мозги, ты не станешь закрывать глаза на то, как она уродлива, – он произнес это широко улыбаясь и разводя руки в стороны, пытаясь объять ими всё пространство залива. – Да, уродлива. Начиная от шрамов на наших с тобой телах и заканчивая качеством асфальта на улицах. Она мерзкая. Всё, что в ней осталось – ее душа. Бессмертная и несгибаемая. Мы ею гордимся, верно? А надо бы стыдиться за то, что мы с ней делаем. Гордость своей страной не должна быть беспочвенна и бездумна. Подчинение приказам должно быть добровольным. Однако, я отвлекся… Мы говорили о войне, и о том, какой это прибыльный бизнес. Самый прибыльный в мире. Вот, что ты должна уяснить, войны – это нормально. Они не справедливы, но и мир не справедлив. И когда ты думаешь, сколько погибает людей, в твоей голове должен звенеть кассовый аппарат с чеками.
– Это – одна из причин, по которой я всегда испытывала эту боль, – ответила ему тихо Саша. – Спасая одного, я не спасу всех. Честно говоря, мир прекрасно обойдется без меня, и я этому рада. Мы с тобой сумасшедшие.
Сперва Саша, увидев Влада, перепутала его с ангелом. Несмотря на инвалидное кресло, он казался выше других на голову. Величие, написанное в его облике, начиналось именно с выражения глаз, а затем сиянием обволакивало его самого.
Просто взглянув на него, Саша неожиданно поняла, кто он. Поняла, что он читает ее озарение в ее глазах так же просто, как если бы она воскликнула:
– Привет, давно не виделись, я скучала по тебе!
Тогда Александра медленно, изумленно подошла к нему. Она понимала, что должна обвинять его и ненавидеть, но не могла заставить себя – слишком сильна его уверенность в себе. Уверенность человека, который знает, что за ним стоит правда.
– Мы оба наказаны небесами от рождения, – тихо сказал Влад. В это время отец перенес его в катер, а затем помог туда перебраться и Саше.
– Мы отягощены сердцем, бьющимся, чтобы чувствовать не только себя, но и других. Существует ли более изощренная пытка, подумай? Учитывая окружение вокруг, ты вынуждена защищаться. И, приучившись лгать, притворяться, скрываться, ты испытываешь муку каждый день в тесной клетке своего тела. Твои чувства к миру безответны, потому что ты – аномалия. Таких, как мы, просто быть не должно – слишком уж сильно хромает механизм адаптации, а эмпатия действует во вред. Мы не нужны естественному распорядку вещей.
– Я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею себя. Прямо сейчас мне впервые совсем не больно, и я чувствую, что всё происходящее – правильно. Я не хочу оправдывать себя, я не хочу, чтобы меня вспоминали или чтобы мне сочувствовали. Я хочу уйти, не оставив никакого следа. Ни единого. Чтобы ни похорон, ни слез, ни внимания. Тихо уйти. Ты выбрал прекрасное место, мне нравится, – Саша посмотрела вперед.
Перед ней, пока берег удалялся, открывалась ледяная тьма. Там океан сошелся с небом и только снег кое-как очерчивал горизонт. Вода казалась черной. Саша знала, что умрет очень мучительно, но ее это не пугало. Ее не пугало и то, как жутко будет выглядеть ее труп.
– Ты боишься не высоты и падений. Ты не подходила к краю раньше не от того, что боялась смерти…
Саша молчала. Пленник инвалидного кресла перед ней считывал легчайшие жесты ее души, ибо все сердца говорят на языке немых, и от того трагически бесшумны их попытки дозваться рассудка.
– Ты боялась не высоты, а собственной беспомощности перед ее обаянием. Ведь ты хотела сорваться, и это желание неодолимо восстает в тебе всякий раз, едва ты подходишь к пропасти. Я чувствую. Я знаю…
Когда кто-то оформляет в слова то, что бесшумно осознавалось лишь гранью рассудка, это производит впечатление. Саша молчала.
– Скажи, ты достаточно проницательна чтобы, смотря в глаза, сообщить мне, при каких обстоятельствах я вознамерился бы помогать людям уходить из жизни? – спросил он негромко.
Вспомнилась яркая и злосчастная строчка из дневника Алины:
