Дома меня ждало множество сюрпризов. Рамон с женой передвинули всю мебель в гостиной — чтобы спать головой в сторону родины, объяснили они по-английски, растрогав меня до слез. Куда менее трогательным выглядело отношение Консуэло к черно-белым снимкам Сэмюэла Беккета — она завесила их пестрыми платками, пояснив: «Они ужасные, дети очень пугаться». Я смолчала. А вдруг одухотворенное лицо великого человека напомнило им кого-нибудь из мучителей?
Пес Прут был обмотан скотчем — идея малыша Адольфо, во все горло хохотавшего над своей удачной шуткой. Я освободила таксу, благодаря небеса за то, что Поль задержался в колледже.
Из моего кабинета неслись странные звуки — то ли кто-то неумело дул в трубу, то ли кого-то истязали. Я в ужасе повернулась к Рамону, но он успокаивающе поднял руку и произнес одно слово:
— Саквебута.
Саквебута? Что бы это могло быть? Ритуал американских индейцев? Я подумала о шаманизме. О жертвоприношениях. О ритуальных надрезах на коже. И ринулась в кабинет.
Красавица Жозефина никак не отреагировала на мое появление. Во рту у нее был мундштук неопознанного духового инструмента из помятой латуни. На пюпитре стояли ноты.
— Это и есть саквебута, Полин, — негромко произнесла у меня за спиной Жермена. — Средневековый инструмент, род волынки. Вернее, примитивный тромбон. Я посмотрела в энциклопедии, когда впервые услышала, как девочка играет. У нее очень хорошо получается. Туго приходится, если инструмент попадает в руки к ее брату.
Не успела я перевести дух, как в дверь позвонили. Наверное, доставка из магазина, быстро они. На всякий случай я посмотрела в глазок: вооруженные до зубов бандиты могли выследить семейство Перес Агилар.
Передо мной маячило знакомое лицо.
От удивления я чуть на пол не села.
Мари-Анник Орман.
Моя мать.
Не будь слишком строг, и не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя?
Встречаться в бистро у собственного дома в половине восьмого утра — вовсе не наша семейная традиция, но сегодня после бессонной ночи, когда Пьер предложил мне смыться и «подбить бабки в «Бальто»», я по глухой ярости в его голосе поняла, что лучше не возражать.
Сон не нарушил мой биоритм, я пребывала в боевой готовности и была вполне живенькой, как в десять вечера. Трое помятых типов у стойки успели заказать выпивку, я подумывала о бутылке белого, но Пьер, не интересуясь моим мнением, попросил у официанта два двойных кофе со сливками. Мы сели за круглый столик. Рекламный проспект под стеклом призывал «звонить чаще благодаря 10-Телеком», но ни один из нас не испытывал желания первым брать слово и вспоминать вчерашний вечер. Я макала разбухший круассан в пиалу, прокручивая в голове давешние события.
Появление мамы.
Свалиться как снег на голову — совершенно в ее духе. Выглядела она отлично: свежая, румяная, стройная, как девочка, в стильных джинсах и «конверсах» на босу ногу. Ее шестидесяти ей никто не давал, максимум сорок. Я подозревала, что прохожие на улице принимали меня за ее старшую сестру. При этом Мари-Анник ничем не напоминала жалостных старушонок с лицами, готовыми треснуть от ботокса. Секрет ее молодости заключался в одном слове: вдовство.
После того как мой отец погиб в автомобильной аварии, возвращаясь 1 апреля на служебной машине с прощального ужина по случаю выхода на пенсию, мы с матерью полгода пребывали в полной прострации и только потом оценили последнюю шуточку папы, имевшего репутацию эксцентричного хохмача. Я вышла из депрессии, подарив Полю младшую сестричку, мама же двинулась в противоположном направлении: она выключилась из семейной жизни, как другие выключаются из общественной после тяжелого удара судьбы, чтобы потом начать все с чистого листа.
Мама испытала шок, осознав, что у нее впереди еще как минимум лет двадцать пять жизни, ведь главным для нее всегда были муж и единственная дочь… ну, и ученики, которых она с завидным упорством пыталась научить основам греческого и латыни. Я выросла, была хорошо «пристроена» и вполне могла без нее обойтись. Мама же не успела вкусить прелестей свободной жизни, поскольку вышла замуж в двадцать два и глубоко беременной. Говорят, чем счастливее люди в браке, тем скорее они вступают в новый союз, потеряв свою половину. Мари-Анник Орман повела себя совсем иначе: у нее был счастливый тридцатилетний брак, жили они с папой весело и в полном согласии, так что рисковать вслепую она не собиралась. Образцовая супруга Мари-Анник Орман решила отомстить судьбе и оттянуться по полной программе.
