Я судорожно сглотнула. Приехали. В ближайшие двенадцать лет придется каждую неделю ходить на свидания к торговавшей детьми своднице, неприятной, мрачной, страшной как смертный грех и вдобавок поклоннице Бенедикт Дельплас.
Бесконечные минуты свидания все-таки истекли, я побрела к выходу и увидела маму. Она сияла.
— Дорогая, я познакомилась с потрясающим человеком! Момо двадцать девять лет, его безвинно осудили за угон машины. Вообрази: он здесь уже четыре года и ему сидеть еще целых шесть лет. Ужасно получить такой срок за то, что одолжил «мерседес» у случайного знакомого! Лично я считаю угон загрязняющей воздух машины услугой обществу.
— Ты права, мама, наказание слишком уж суровое… Ты уверена, что он… не совершил чего-нибудь похуже?
— Ну что ты, он бы мне сказал. Он бесподобен, сложен как бог и тоже обожает Эминема!
Мамины глаза плотоядно блеснули, и я вспомнила, что такой же взгляд был у Беатрис Далль на снимке в журнале «Гала». Это была ее свадебная фотография: Беатрис выходила замуж за бывшего заключенного, с которым познакомилась в одной из бретонских тюрем.
Милосердный Господь, помоги мне.
Знаю, Господи, что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление стопам своим.
— Афликао, скажи на милость, зачем ты погладила и положила в шкаф грязную скатерть?
Девушка пожала плечами:
— Ты мне не велеть ее стирать, Полин.
Наша студентка-лиссабонка и раньше не была Марией Кюри домашнего хозяйства, но последнюю неделю она отрабатывала свои «десять часов в обмен на комнату» со слишком уж явным небрежением. Обнаружив, что она изуродовала лучший кашемировый пуловер Пьера в стиральной машине, я попыталась привести ее в чувство. Увы, мои кроткие упреки плохо доходили до Афликао: выходя из комнаты, она сияла, совершенно уверенная, что летом я оплачу ей билет до Португалии.
Я не сомневалась, что покоя Афликао лишилась из-за Пересов. Она очень быстро к ним привыкла и теперь много времени проводила на «оккупированной территории», как теперь называл нашу гостиную Пьер. Ладно бы она там порядок наводила, так нет же: вещи колумбийцев валялись по всей комнате, так что даже пыль вытереть было невозможно. Общение с Жозефиной, которая была всего на год старше, ее тоже не привлекало. Единственным в семье, кто переносил саквебуту, оказался Поль, он называл ее звуки «убийственной шумовой заставкой для фильма про маньяка на бойне». Юный Адольфо терроризировал нашу португалку. Увидев его, она немедленно поставила свой диагноз: полный псих, но тем не менее на всех парах неслась в гостиную, как только выдавалась свободная минута. Консуэло большую часть времени проводила в городе, решая дела в префектуре, а Афликао подолгу беседовала с Рамоном: она обращалась к нему по-португальски, он отвечал по-испански. Понимали ли они друг друга? Неважно. Я чувствовала, что эти разговоры шли обоим на пользу. Свежесть юной девы проливала бальзам на измученное сердце замкнутого, молчаливого Рамона. У меня мелькнула мысль — и я о ней немедленно пожалела, — что «нестандартная» внешность нашей прислуги заведомо спасала нас от скабрезной или неловкой ситуации. Афликао нашла в Рамоне отца, в котором наверняка очень нуждалась. Как бы там ни было, я радовалась, что убедила ее проявить интерес к Ближнему (с большой буквы), постигнуть сложность и благородство его натуры.
Афликао лениво помогала мне накрывать на стол в кухне, когда ей в голову пришла «мудрая» мысль.
— Зачем ты зовешь гостей ужинать, если в доме все наверх дном?
— У меня есть идея, — улыбнулась я.
Идея эта была, прямо скажем, небесспорной: собрать за одним столом двенадцать участников моего искупления.
Кое в чем на пути, указанном Карлом, я преуспела: Матильда и Марк ворковали как голубки; Пьер не понял моей задумки, но принял ее; мама обнаружила в себе призвание тюремной «посещальщицы»; семья Перес Агилар вроде бы удовлетворилась перспективой целый месяц бесплатно жить в нашей квартире; дети не прогуливали школу и курсы, на которые я их записала; Афликао гигантскими шагами продвигалась по пути открытости ближнему. Жермена заявляла, что довольна моими успехами. Очень неплохо. Но если я хотела двигаться дальше, мне следовало их объединить, чтобы все осознали: они не разрозненные элементы моего поиска смысла жизни, а частички гигантской мозаики вселенской любви.
Пьер сидел за столом между моей матерью и Жерменой и напоминал выпрыгнувшую из аквариума рыбу. Жермена была разочарована: Пьера не взволновал ее рассказ об агонии новобрачных, погибших в день своей свадьбы. Помощница умирающих переключилась на разговор с Мари-Анник, общаясь с ней через плечо моего мужа, и Пьер с ворчанием отказался от попытки приготовить себе еще кусочек фондю. Он бросил вилку на стол и нервно спросил:
