Бестолочь полностью

Но Уолтер отдавал себе отчет, что только он понимает смысл сказанного, что чаши весов уравновешивает лишь его убежденность в виновности Киммеля, а не сама виновность, которая еще не доказана. Теперь Киммель его внимательно слушал, но, как только это дошло до Уолтера, он застеснялся и оборвал излияния.

— Вы моя вина! — произнес он.

— Заткнитесь! — замахал на него Киммель.

Уолтер понял, что говорит слишком громко. Кроме них в лавке находился еще одни человек.

— Простите, — сокрушенно сказал он. — Пожалуйста, простите.

Киммель по-прежнему раздраженно хмурился. Он оперся о край столешницы массивными ляжками, взял несколько блокнотов и принялся раздраженно бросать их один за другим на стол. У Уолтера возникло ощущение, будто все это он уже видел когда-то. Приподняв брови, Киммель с опаской покосился на дверь и обратился к Уолтеру:

— Я вас понимаю, хотя от этого вы не становитесь мне симпатичней. Вы мне очень не нравитесь. — Киммель помолчал с таким видом, словно ждал, пока его гнев наберет силу. — Я жалею, что вы вообще переступили порог этого магазина! Вам это понятно?

— Конечно, понятно, — ответил Уолтер. Странным образом на душе у него вдруг полегчало.

— А теперь я прошу вас уйти!

— Ухожу.

Уолтер попытался улыбнуться. На прощанье он окинул Киммеля взглядом — гора горой, стекла очков, как и в тот раз, — непроницаемые кружочки света, подобранный рот выглядит похотливым, но отнюдь не глупым. Уолтер повернулся и быстро пошел к выходу.

Он не замедлял шага, пока не очутился на том самом перекрестке, где колебался — идти или не идти. Там он опять остановился и огляделся с радостным облегчением; на улице чуть-чуть стемнело. Уолтер сунул в рот сигарету и поднес зажигалку. Затяжка показалась ему удивительно душистой и восхитительной на вкус, будто он не курил много дней. Прикусив фильтр, он направился к машине.

Теперь он верил в виновность Киммеля крепче, чем когда-либо раньше, хотя, перебирая в памяти события этого дня, не мог указать, что именно укрепило его уверенность. Я уже сказал вам, что невиновен, звучал у него в ушах голос Киммеля, в котором звенела правда. Я вас понимаю, хотя от этого вы не становитесь мне симпатичней, вы мне очень не нравитесь… Уолтер шел бодрым шагом. Он чувствовал, что сбросил с плеч тяжкую ношу, хотя какую именно — этого он не смог бы точно сказать. Киммелю не было дела, виновен он или нет! Уолтеру так полегчало, что он не мог поверить, будто это только из-за того, что он сказал Киммелю давившие на него слова, которые тот выслушал без всякого интереса. А с чего, собственно, ему взбрело в голову, что они должны заинтересовать Киммеля? Что это за признание такое — признание в невиновности? Тебя обличает уже одна мысль об убийстве Клары, подумал Уолтер далеко не в первый раз. Одно лишь намерение убить ее для тебя так же губительно, как если б ты исполнил его собственными руками. Уолтер почувствовал, что мысли его выходят из-под контроля, устремляются в никуда, устремляются в опасное русло. А ведь он уже было решил поведать Элли о разговоре с Киммелем! Беседа с Киммелем прошла хорошо, прошла удачно, вот почему он собирался с ней поделиться, а еще потому, что любит ее. Но любит ли? Он припомнил, как на прошлой неделе Элли хотела, чтобы он провел ночь у нее, а он настоял на своем и поехал к себе. Не то чтобы его согласие или отказ что-то там доказывали, но его тогдашнее поведение теперь показалось ему эгоистичным и нечутким. Ему было стыдно за тот вечер и за ту первую ночь, что он провел с Элли, когда еще была жива Клара. Чтобы оправдаться в собственных глазах, Уолтер попытался на минуту воссоздать безобразную обстановку тех дней — доводящие до бешенства обвинения Клары, которые и погнали его к Элли. Но ему не удалось убедить себя, что это было так же безобразно, как день нынешний, или так же несправедливо, или так же сводило с ума. Тогда хоть была жива Клара.